April 23rd, 2015

Крым. 2014. 91

Пока ехали до Горсовета, таксист неохотно рассказал о зяте. Офицер, но из украинской армии не ушел: «И дочь, и он жили - душа в душу. Нормальный мужик, но давненько начал замечать - украинская тема парня задевает. Живут с дочерью под Киевом, двое детей. Как начался Майдан, зять окрысился. Я - за политику, а он - все про москалей проклятых. Но, я-то москаль, то есть русский. Звонишь - трубки бросает. Дочь рыдает - совсем сбрендил. На Восток посылают, а он от радости светится. Говорит - будем убивать. Дочь - но, я же русская, и он руку на нее поднял».
Стоим у Горсовета, вытаскиваем чемодан усталой девушки: «Вот, - говорит она, - я своего финна потеряла, вы - зятя», - пошла вниз, к парку, позвякивая колесиками. «Так что, - это таксист, - тяжело. Надеяться надо. Вот этот Путин. Пока на него. Больше не на кого. Пока. А вы молчите. Что о Путине думаете?» Отвечаю: «Время потолка. Люди уперлись макушками. Немножко сдать нужно. Когда сдаешь, о морали говорить не приходится. И о разуме. Владимир Владимирович тип не моральный. При нем такие вещи творятся, а он движется черт знает на чем - на заблуждении, на полной бредятине. Логика жизни нынче нечеловеческая, а он ей владеет. Всюду сон, мрак, а рядом с ним что-то бледное мерцает. За краем - хуже, чем в реальности, а тут еще светится. Хочешь не сойти с ума, придерживайся освещенного пятачка, даже если сгорающий газ убьет тебя. Неизбежное, а не лучшее или доброе дают силы жить. Оправданий и обожания никто не требует, а жить надо. Путин дает жизнь толстому слою нечисти. Чиновники, лизоблюды. То, что Салтыков назвал «оно». Он стоит за свое. Люди этому не верят, надеются на лучшее. Зря. Это холодный дядя».
Сказал - и похромал вниз. Шум мотора от отъехавшего авто был слышен долго. Впереди заиграл-забегал бледный лучик. Кто-то метнулся ко мне, упал на грудь. Смотрю - И. Отстранилась, запричитала: «Нехороший, нехороший, - затарабанила по плечам кулачками. - Что не звонил? Мне вдруг страшно стало. Показалось, что с тобой случилось что-то. Как дура бегаю по улице туда-сюда». Плачет. Обнимает. Сердце наполнилось горячей, словно кипяток, нежностью. Нет там, за краем, ничего. И тут - процентов на девяносто - мерзость и запустение. Никому не верю, кроме И. Она плачет, целует меня, мне же кажется, что вера в нее, важнее любви, сильнее, чище.
С возрастом, говорят, о душе пора думать. Это когда вера в самое дорогое, важнее самого чистого и таинственного в человеке - чувства любви. Вера универсальна. Она и есть абсолют. Имеешь веру - человек! И человек достойный. Влюбленный же способен разменять все, даже достоинство.
Обнявшись, минут двадцать гуляем, пока И. не успокоилась. Любимая рядом, а бездна - вот она, над головами, но и ее украшают синие звезды, испускающие из концов свечение, тонкое, как лезвие стилета.
Долго стою под душем. На ужин шкварчит яичница с колбаской, помидорки, огурчики, постное масло. Чай и холодная сладкая дыня. В телике ржет молодой детина. Толстяк - компьютерный дизайнер. Смонтировал - украинский солдат на высоковольтных проводах, куда его забросили ополченцы из Луганска, якобы умер в страшных мучениях. Компьютерщик кричит, брызгает слюной: «Дураки! Как человека можно забросить на стальную опору! А эти бандеровцы поверили».
В дурдоме под названием жизнь править могут только люди, подобные Путину: «Что случилось с подводной лодкой?» - «Она утонула». - «Человек превратился в головешку под напряжением». - «Так это же смонтировано!» Послабляющий сериал «Больше, чем любовь». И. не плачет. Поглощает очередную порцию теледури. Мать выгнала дочку за то, что она будто бы соблазнила маминого сожителя. Мать наорала на дочь, чуть ли не вышибла за дверь. Она пошла в гости к женщине-психологу. У жестокой мамаши, между тем, начались неприятности на почте, где она работала заведующей. В итоге - увольнение: «И правильно», - подумал, засыпая.
Снился молодой Олег Ефремов времен съемок в фильме Калатозова «Первый эшелон». Под музыку Шостаковича входит директор совхоза Санаев в палатку комсорга и шофера Ефремова. А тот - мычит, прямые волосы упали на лоб, веки проткнуты палочками, а к ним приделаны цепочки. Ефремов дергает за цепочки, а веки не открываются. Санаев смеется, выдавливает, сквозь слезы: «Молодежь! Зеленые еще».

Между прочим

Новчик. Гидростроителей, 19. Пробираемся с Манаевой на помощь к Семенову. Слышим его горячее выступление, спешим. И тут Тамара Арсеньевна спотыкается, и чуть ли не падает на землю. Пришедшие на встречу мужички дружно подхватывают нашу активистку, бережно ставят на асфальт. Гражданочки сочувственно говорят Тамаре Арсеньевне: «Слава Богу, ноги не переломали! Не вы первая здесь падаете!» Тамара Арсеньевна: «Чувствую, не я и последняя».

Мелочь, но неприятно

Малый бизнес в Чебоксарах либо бежит из города, либо, не успев выбраться, гибнет. И недели не прошло, как обратил внимание на скорбные вывески, извещающие о появлении в Жемчужине Поволжья коммерческих «трупов». И вот новые жертвы.