March 13th, 2015

Крым. 2014. 62

Дорога превратилась в широкую тропинку, а облака на небе опустились, стали более праздничными, пышными. Крутолобые курганы сгладились, и пришло чувство покоя. Покой - он прохладный. Но в Керченской степи стал живым, горячим. Жаворонок умолк, и вдали показались бетонные искореженные глыбы, вылезающие из земли, словно два клыка. Вместе с безумным страхом часто входит в душу человека безотчетная храбрость. Противоречие в одном «Я» разрастается. Вот уже не страх, а отчаяние. Храбрость же воплощается в безумие. «Я» взрывается, растворяется в пространстве. Кажется, что это сверхрасширение человеческого и есть смерть. Когда человек-бомба подрывает себя, он думает, что стремительно то, что останется от него, взовьется, помчится к небу. И выше. Жаркое солнце, давно перевалившее за грань полдня, ощущение этого жгучего противоречия разгоняет, делает важнее самой главной мысли. Мысли о вечном. Несколько домиков. Растрескавшаяся асфальтовая площадка перед заброшенным одноэтажным строением. Заросли алычи. Ягоды сморщенные, темно-желтые, сладкие. Липкий сок течет по пальцам. С треском, все глубже врубаюсь в заросли. Словно медведь в малинник. У меня особая манера поедания ягод: набираю полную пригоршню, а затем быстро, одну за другой, закидываю в рот. Поцарапанный, вылезаю обратно. Рукам - липким, пыльным - неприятно.
В отдалении домик. На завалинке, в тени акации, сидят два мужика. Покуривают. Доносится разговор: «Ничего не изменится. Воровали - и будут воровать. В России развратились. Нефть, газ. Не работают, пьют. У нас вместо нефти - солнце и море. Давно работать отучились и…» - «Мужики! Где руки помыть?» - спрашиваю. Пожилые дядьки замолкают, недобро смотрят на меня - потного и в белых штанах. Молча встают и уходят. Передо мной - поле. Изрыто, будто снарядами - холмики, холмики, пока видит глаз. Два бетонных клыка оказываются рукотворным монументом: изображение суровых стариков с винтовками, женщины в кирзовых сапогах и фуфайках, умирающие красноармейцы. Между этими скалами - узкий проход. Спрашиваю у женщины-билетера: «Где касса?» Мне указывают на белую домушку метрах в трехстах. У кассы - никого. Кассир сообщает: «Ждите. Если наберется хотя бы десять человек, тогда обилечу».
В ожидании попутчиков вышел на простор к странным холмикам. Стояли там и толстые авиационные бомбы, воткнутые в землю. Оказалось, что это не холмики, а вздыбленная почва вокруг глубоких ям. Стал осторожно спускаться и, на глубине примерно десяти метров, оказался в просторном каменном коридоре. Галерея тянулась в обе стороны. То тут, то там, из провалов, подобных тому, по которому я спустился в каменоломню, били толстые снопы солнечных лучей. Стены, пол, потолок - желтые, пыльные. Осторожно пошел вправо. Проход расширялся. Потолок опускался все ниже. Кое-где из стен вываливались кучи камней. Иногда завалы почти перекрывали проход. Приходилось протискиваться в узкие лазейки.
Галерея затягивала, пленяла, ноги несли меня все дальше от дыры, через которую попал в каменоломню. Двигался от одного светового потока до другого. Наконец, глянув на часы, увидел: незаметно пролетел почти час путешествий в подземелье. Дыры, сквозь которые пробивался свет, не позволяли выбраться на поверхность. Наконец, открылся крутой подъем наверх. Чуть ли не ползком выбрался наверх. Брюки на коленях стали рыжими. Повело голову, она поплыла от обрушившейся жары. В подземных пещерах было прохладно. Подземными ходами далеко ушел от входа в подземелье, где скрывались партизаны. По пустому полю бегала, поджав хвост, и тявкала на меня, восставшего из подземелья, плешивая собачонка. Прихрамывая, побежал к кассе. Собачка, радостно лая, - за мной. У кассы уже толпились человек пятнадцать. Вновь взмок от пота и допил остатки теплой воды из бутылки. Пыльные ладони перестали липнуть, и, сколько я их не отряхивал, руки все равно были похожи на куски рыбы, которые изваляли в белой муке. Билет - двести рублей. Группа уже двигалась к входу в подземелье. Пришлось опять догонять - бегом и прихрамывая. Куда делся агрессивный песик?