February 27th, 2015

Крым. 2014. 52

Прошел слух, что Путин приедет в Алупку. Идя из гостей, размышлял: «В Крыму провести референдум помогли. Предлагают: территории, на которой пока позволили народу голосовать, присоединиться к стране, в которой никакие референдумы долгие годы невозможны - ни в центре, ни на местах. Да и выборы потеряли какой-либо смысл. Муж Хафизы ругался: «Хоть бы люди честные к власти пришли. Опять жулики и хапуги. Об этом весь Крым знает, а они все - в «Единой России». Один в девяностые мафией на какой участок был определен? Платные туалеты крышевал? А теперь в чести. Значит, и Кремль такой же. И Путину в нищей Алупке нечего делать».
По телеку дурную мамашу, из сериала, за жестокое обращение с подчиненными с почты, где она работала заведующей, выгнали. Теперь сидит эта тварь дома, мучает свою малахольную дочь. Ее, сердечную, полюбил местный хулиган. Хулиган был пьющий, но из-за страстной любви пить перестал.
Не спалось. Полшестого. Нужно выходить на остановку, чтобы, доехав до Ялты, успеть сесть на керченский рейс. От Алупки идут два автобуса - сто пятнадцатый - по нижней (старой) дороге, сто седьмой - по верхней. По верху, по федеральной трассе, автобус добегает до Ялты за сорок минут, но от Алупки отходит в шесть пятнадцать. Сто пятнадцатый - без десяти шесть, но тащится по извивающейся узкой дороге через Мисхор, Гаспру, Ливадию. Можно и опоздать. Часы, сняв с руки, положил у изголовья, вместе с кепкой, у которой козырек светится. Чуть задремал, открываю глаза и, засветив козырек, пялюсь на циферблат - не время ли подниматься?
Противная старость. В двадцать лет - дрых бы себе. Сейчас - любое событие, хоть радостное, хоть горькое, волнует так, что не уснуть. В Америке жрут успокоительные таблетки, увеселительные, сонные пилюли. Без них не могут. Люди, воевавшие в Югославии, в Ираке, в Ливии, говорят: америкашка - морской пехотинец - с виду здоровяк. Надут, как шарик. Застрелили его - словно воздух выпустили. Опадает, скукоживается и, как многолетний окорочок, немедленно начинает разлагаться и вонять. А всё - анаболики, пищевые добавки, допинг, таблетки. Наши ребята покрепче будут. Без рук, без ног, а за жизнь цепляются.
Незримо, в подсознании молодежи, присутствует Николай Островский. Неподвижен. Слеп. Но трудится. Андре Жид - поражен мужеством бойца-конника. Роллан - преклоняется перед его стойкостью. Говорят - святой, но атеист. Лев Анненский: Островский - не писатель. С помощью профессиональных писателей создал образ Корчагина, бесподобный образ нового Христа. Текст же его - Евангелие двадцатого века. Понимал ли Островский, принимая, в тридцать пятом году, Орден Ленина, в каком качестве он понадобился молодому государству? Первая мировая, страшная гражданская. Миллионы калек. Средств на то, чтобы жизнь каждого инвалида сделать сносной, не было. Что можно было вложить в мозг, в душу несчастных изувеченных, которым и двадцати пяти еще не исполнилось? Образ крепкого духом героя, который задавался вопросом: а не есть ли его инвалидная жизнь лучше той, что была? Мысль о том, что надо умирать красиво, достойна, и само это право необходимо заслужить упорным трудом, посильнее любого психостимулятора будет.
Островский любил повесть Фурманова «Чапаев». Понравилась она братьям Васильевым. А потом Бориса Бабочкина полюбила вся страна.
Как умирала Зоя Космодемьянская? Не как несчастный, запутавшийся в бабах, Маяковский. Девочка шла на гибель с высоко поднятой головой, когда до победы было еще очень далеко. Откуда пример? Из «Овода». Корчагин читал его бойцам. Один из слушавших сказал: умирать надо с терпением, тогда за тобой правда чувствуется («Брат-2» - у кого правда, у того сила). В романе Валя Брузжак к виселице шла и пела. Все, обреченные на казнь, пели «Варшавянку». Не хотели умирать на коленях. Белополяки свалили молодых бойцов с ног, тащили к петлям, словно мешки с картошкой. Достойно умирали молодогвардейцы в Краснодоне. Помнили строки из великого жития молодого коммуниста.
Сумочку-котомку, дареную «справороссами», приготовил с вечера. Главное - кипяченая вода в бутылке, удостоверение, деньги, съемочный аппарат, билеты. Стою в душе под холодной водой, нежно поглаживаю под упорными струями лысину.
Островский-то, в беспримерном своем упорстве, с Украины. Взять, к примеру, какого-нибудь шваркнутого на голову, юнца-бандеровца, что лезет под пули ополченцев не за деньги, а за идею. Это я знаю, что Бандера - козел и шизанутый. Дело не только в качестве идеи (Горький в двадцатых годах утверждал, что Ницше - предтеча фашизма). Дело в ее наличии. Пойду ли я под пули за идею всеобщего братства, равенства и общественной собственности на средства производства? Без идеи же, из одного голого материального интереса, не выиграть в войне. С югов, с Украины появляются лихорадочные, трясущиеся от страсти девчата и хлопцы. Я же аккуратно кладу в сумочку бутылку с кипяченой водичкой, а перед уходом надеваю красные штаны с якорьком, пришитым на дырку, прожженную угольком еще в прошлый крымский приезд. Натягиваю маечку защитного цвета и тихонько выскальзываю на темную безлюдную улицу.