January 9th, 2015

Крым. 2014. 17

Выкатывалось августовское солнце, когда нас шмонали на входе в зону карантина. Полтора года назад с М. летали в Рим, обыскивали строже - снимали ботинки, стягивали ремни. Долго не мог выловить в кармане монетку – на нее аппарат также реагировал. Снял часы, а мои сандалии Гермеса из тряпочек и резины не представляли никакой опасности. Белые портки - на веревочке, повеситься на ней никак нельзя. И я почти лыс. Те мужики, что поддерживали штаны ремнями, их не стягивали, ботинки не скидывали. Не отвинчивали пробок с бутыльков и не совали в них нос. Плотность насилия не уменьшается, и казенная бдительность не может противостоять желанию погибнуть за идею. Снова где-нибудь рванет. Пусть это будет в Нью-Йорке. Впрочем, и Лондон подойдет.

Во время шмона ценной показалась моя бритая голова, пораженная залысинами. Портки и лысина - облик Сократа. До Диогена пока не докатился. Если силой разденут, и голым поведут по улицам, стыда не испытаю. Голову стригу пятнадцатого числа. О любимом мыле сказать мне нечего. Годами коричневые куски хозяйственного. Минимализм мне по душе. Вроде и связаны с римской культурой, а тянет к лысой обритости. Сами древние жители Вечного города меняли прически несколько раз на дню и даже на статуях богов делали съемные волосяные покровы. Утром - одна прическа, а к вечеру - иная и другого цвета. Африканцы хранят волосы столетиями. Стригут их, смешивают с глиной, лепят грязево-волосяную шапочку и, после обжига, передают от отца к сыну. Манипуляции с волосяным покровом в разных частях тела свидетельствуют о человеческой предрасположенности к тем временам, когда неандерталец был далек от homo sapiens, звероподобен, обильно волосат. Об этих диких временах, а также о последующих цивилизационных искажениях свидетельствует желание человека запустить руки в патлатую шевелюру и поэкспериментировать. Чем необычнее эксперименты, тем дальше от дикой свободы древнего человека. Впрочем, поскольку мы не имеем никакого отношения к мертвой цивилизации Египта или к весьма живучей цивилизации Китая, то истязание, что придумывали для тела тамошние деятели, к нам отношения не имеет. Вбивание ножек маленьких китаянок в деревянные колодки (и японочек также), или запихивание голов мальчиков народа майя в тесные короба не ужаснее деяний европейских компрачикосов, превращавших несчастных малышей в уродов на потеху публике. Хохот при виде калек, убеждение, что ущербность - объект эстетического наслаждения - у нас в крови. Давно-давно грязные колтуны на голове расчесывали сухими колючками репейника. Дело доходило и до рыбьих хребтов. Конечно же - щепочки, а ирокезы (щетки волос) индейцы закрепляли птичьими перьями и клочками бизоньей шерсти.

Иван Андреевич Крылов рассказал сказку о злом Гребнишке, которого мальчик, за то, что тот дерет ему волосы, закинул далеко в реку. В Испании у женщин черепаховые гребни были настолько тяжелы, что к концу дня у модниц шеи ныли ужасно. Я сходил в парикмахерскую перед отъездом, обрился почти налысо и не таскаю с собой гребенок. В карманах - ни монеток, ни расчесок, ни зажигалок (поскольку не курю). Стриженая башка - значит, ножницы. Неизвестно, когда появился гребешок. Неясна история ножниц. Мутные легенды про ремесленника, который тысячу лет назад соединил два ножевых лезвия гвоздиком посередине. А как быть с овечьими ножницами, известными еще три с половиной тысячелетия назад? Баранов стригли, а шкуру кроили. Иначе все бы подохли от холода. Самые старые ножницы найдены под Смоленском, а первые ремесленники, изготовлявшие ножницы, жили в Нижегородской и Смоленской губерниях. Впрочем, принцип действия ножниц - это опять Архимед и его принцип рычага.

В зале ожидания на нас обрушился рев турбин. Взлетное поле перед зеркальной стеной - как на ладони. В небо взмывают пестрые «птицы». Завороженный, плюхнулся в кресло, поглаживая седую щетину, что вылезла у меня на щеках к концу третьего «небритого» дня. У рукава-гармошки, по которому пассажиры добираются до воздушного судна, - стального цвета семьсот тридцать седьмой «Боинг». На борту надпись: «Евгений Вахтангов». Дикость такая же, как Макдоналдс в Костроме. Вот отчего в голову лез Пушкин с его размышлениями о римской и арабской системе записи цифр. Ласково округлый борт, словно воспаленную рану вата, обкладывал живую турбину лайнера. Внутри двигателя бешено вертелись ножницы-лопатки. Ножницы - турбины - Рим. Гладкий фюзеляж. Восток. Смертельно опасные ножницы шинкуют плотный воздух утра и со страшной силой гонят этот фарш дальше, в двигатель.