January 1st, 2015

Крым. 2014. 12

Над вокзалом - яркая луна. Душно. До отправления электрички - еще час. Вытащили сумку из камеры хранения. И И. заявила, что смертельно устала, никуда не сдвинется с места, будет сидеть в зале ожидания. Вытащила очки и собралась читать томик Мариенгофа. «Циников» читает в третий раз. Усадила рядом. Нашла то место, где Есенин с другом своим, холодной питерской зимой, наняли за гроши девицу, и та отогревала им постель. В отогретое живым телом ложе укладывались два приятеля. Мариенгоф бесстыже описывает быт питерской богемы. Есенин в его описании - прожженный деляга.   И. сказала: «Ничего не изменилось. Сейчас то же самое. Только хуже». Посидев с И., не выдержал.

На улице - пахнущая бензином теплынь. На греческих сандалиях словно крылышки выросли, и я, потрепанный Гермес, стремлюсь надышаться прожженным воздухом столицы. Пошел налево. Нырнул под закопченный путепровод, что построили еще до революции, и очутился перед длинным забором. За ним - строительство. Если в Царицыно, между «Шаурмой» и «Чебуречной», играл перуанский оркестр (индейцы в перьях и с флейтами), то на входе в улицу Лесную с рекламных плакатов улыбался старенький Шарль Азнавур. Все деды мира, несмотря на санкции, в Москве. На Шарле белая рубашка с бабочкой и цветастые широкие подтяжки. Нижняя еврейско-армянская губа слегка отвисла. Еще немного, и капнет слюна. Глаза старца слезятся, что не удалось скрыть даже при помощи фотошопа. «Энергичные дядьки, эти западные менестрели», - подумал я и, перемахнув через проезжую часть, оказался напротив рыхлого белого храма с толстой колокольней. Над полукруглыми воротами, ведущими вовнутрь, располагалось изображение строгого Христа. Глаза Господа печальны и осуждающи, как у воспитателя женской колонии. Напротив церкви собраны в пучок высотные здания. Современная архитектура больна заразным - очеловечить огромные стеклянно-металлические болванки. На Лесной болезнь расцвела. Небоскребы строят косые-кривые, изогнутые, (будто кубиками играл избалованный малыш). На Лесной высотки одеты в темное и толстое стекло, словно призраки в фильмах ужасов. Рядом с пузатой церковью выглядят дико. Хотелось сказать: «Так не бывает. Это уродство». Но кто-то являл фактом существование каменно-стеклянного скопища: «Так бывает. И дальше тебя, мерзавца, ждет то же самое».

Нижние этажи ярко освещены. Одна за другой харчевни. Вычурные названия – остерия «Бьянка», ресторан «Гудзон-бар». Публика в богатом прикиде. Молодой разгильдяй в хлопковом пиджаке и две девушки - поджарые и бывалые. Хлопковый пиджак тянет вино из тонкостенного бокала. Обрывки разговора: «Пелевин… исписался… на черта его философия…»

В остерии пузатые южные мужчины. Рукава закатаны, руки волосаты. У каждого - огромный жбан пива. Толстяки каркают громко, по-кавказски, щелкают коротенькими пальцами-сосисками, подзывают халдея в черном переднике. Несут огромные блюда с мясом, овощами. Бугрится белый хлеб, поломанный неровными кусками.

Посреди богатой жрачки - фонтан. Оглушительная электронная музыка, и струи реагируют на высоту звуков и тембр. Цвета, растворяющиеся в струях, меняются мгновенно, отчего все окружающие превращаются то в синих мертвяков, то в кровавых вампиров алой окраски.

Еле успеваю к отходу поезда, на что И. реагирует бурными упреками в невнимательности.