November 12th, 2014

Питер. Май. 2014. 43

Учуяв с утра ледяное солнце, оделся в Выборг и тепло, и хорошо. Большая черная куртка из грубого целлофана. Отцовская. Он бегал в ней на зарядку зимой. Куртке лет тридцать. Затерта, на металлической молнии. Молния работает до сих пор отлично. И отцовская же шерстяная шапка. В мелких катышках, но, опять же, не продуваемая и теплая. На солнце куртка блестит, будто салом смазанная. И сам я в этой одежонке пыльный, неприметный и старый. Стекла куба, который надет на ленинский паровоз, тоже пыльные. Прислоняюсь плечом к металлическому уголку стеклянной коробки. Уютно. Будто слился с паровым механизмом в одно целое. В старых фильмах машинисты всегда в черном и промасленном. Вот и я - одновременно и машинист и кочегар - гоню свою дребезжащую «кукушку» по расшатанным рельсам мироздания. Ничего. Скоро задует не солнечный ветер. Пойдет ураган с моря - с ливнями, тучами - сдует пыль и с паровоза №265, и с моей шелестящей курточки.

Огромная женщина на слоновых ногах тащит к легендарному экспонату разбитого церебральным параличом юношу. Парень худ, на подбородке редкие волосы, руки, ноги изломаны так, что инвалид (как кажется) вот-вот - и сломается. Рассыплются его шарниры, со звоном разлетятся культяпки. Слоноподобная женщина ловко выхватывает из безразмерного плаща складной стульчик о трех ножках. Посреди ножек - брезент. Хлопотливо усаживает убогого у огромных паровозных колес: «Садись, родной. Здесь подождем». И - мужик. Модный. В светлой куртке и белой большой кепке. Останавливается рядом со мной. Читает мемориальную дощечку: «Правительство Финляндии передало в дар…» Неожиданно спрашивает у меня, бомжеватого: «А почему Сталин после войны сорокового года не взял вместе с Выборгом заодно и Гельсингфорс? Хорошо же: Хельсинки - Выборг - Ленинград?» «Оттого, - ответил я белокепочнику, - что Иосиф Виссарионович имел к Маннергейму уважение».

Подошла электричка. Ласково зашелестело, объявляя рейс, радио. В электропоездах люди стремятся сесть в крайние вагоны. Немногочисленная публика устремилась к головному вагону, мы же втроем выбрали самую середину. Одинокий дядька, восседавший в самом углу, увидев мою бандитскую харю, тихо встал, тихо вышел. Остались мы втроем да парочка юных бездельников - парень и девушка, возбужденные, громко хохочущие. Поезд тронулся. За окном проплыл кирпичный следственный изолятор знаменитых Крестов. Пошли симпатичные игрушечные домики. Новые районы. Торговые центры. Небольшое поле и знаменитая курортная зона вдоль залива. Сестрорецк, Комарово. Здесь обитал Репин. Прогуливалась Ахматова. По этой же дороге она и похоронена. Золотые сосны мелькают. Белый песок стелется. Чистенькие платформы. Станции-милашки. Дорога на Запад.

Балтика - море серое. Но каждое море имеет свою изюминку, которой и знаменито. Черное море - это горы, сбегающие в голубые волны в Крыму, в Турции. Это золотые пляжи в Болгарии. Босфор и огни Константинополя. На Балтике, начиная с Карельского перешейка, дыбятся среди леса огромные валуны гранита. Бегут между камнями студеные речки, блещут в небеса зеркальной поверхностью маленькие озера с черной водой. На душе - благость угадывания. Моя масляная куртка очень подошла к зеленому паровозу на Финляндском. В кино геологов и лесорубов показывают в черных фуфайках, зеленых дождевиках, кирзовых сапогах. Разве я - не лесной человек? И шапка, и куртка. Отец, упокоившись более двадцати лет назад, прикрыл меня, словно броней, и от ветра, и от солнца, и от лесной влаги.  

Ю. маленький скинул огромные желтые ботинки, улегся на сиденье, уснул.   В. читал мятую газету о том, что в Одессе сожгли сорок человек. Девушка положила голову на колени парню. Похохатывает оттого, что тот гладит ее по волосам. Она легонько кусает его ладони. У парня все руки в помаде. Он достает платок, отчищает пальцы. Подруга не унимается. Говорит: «Не-е-е-т… Не дождешься». И снова пачкает руки парня красным.