October 29th, 2014

Питер. Май. 2014. 34

Розанов о «бесконечном идеале», что воплощал в себе Горький. А символисты (и Блок) в девяностых (особенно после романа «Мать») гундели об упадке великого горьковского таланта. Символистам по душе был Алексей Максимович, что в заснеженной Казани пускал себе пулю в сердце. Левитан тоже стрелял в себя (в голову). Но и Горький, и Левитан чудесным образом выжили. Чехов поиздевался над убогими усилиями Левитана в знаменитой «Чайке» (у Чехова всегда так: начинается как анекдот, длится в манере скучного фарса, кончается кухонными трагедиями истеричных людей).

Вот на Литераторских лежит Куприн. Он - о Горьком, как о рационалисте (русский Штольц). Всякие были - и Блок, и Розанов, и Брюсов. Жить на что-то надо. А тут Алексей Максимович - то у него «Знание», то «Всемирная литература», а в них – редакционные советы. Члены совета в голодные революционные годы получали пайки. Штольц хотел «дело делать», ковырял темную российскую смолу снаружи. Алексей Пешков сам был этой «смолой тягучей России». Дед его лупил, а бабка безмерно любила. Обувная лавочка в Нижнем - там его или не любили, или никому он не был нужен. Глупости российской (певцы ее - Чехов, Салтыков) хлебнул сполна. Неудачник (университета не видал, однако Шопенгауэром и Ницше отравиться успел). Булочник - и первое искушение властью над темнотой. Учитель у него был хороший - хозяин хлебопекарни Смирнов. Ходил по двору (средь любимых свиней) в грязной рубахе, без штанов, пьяный. Но как людишек держать в подчинении (хоть в булочной, хоть в писательском кооперативе) - научил. Надо не только запугать раба, который пашет на тебя с утра до вечера, но и заставить этого раба полюбить того, кто над ним же издевается. Не зря Смирнов сидит и пьет в кабаке вместе с возроптавшими против него рабочими. В этом суть гегемонии. Об этом потом Антонио Грамши восемь лет в тюрьме писал.

Гопники - Челкаши. Контрабандисты. Проститутки (Куприн все это знал не хуже Горького). По Руси. Русь - большая. Колыбель воли. И ее хлебнул Алексей Максимович. Сполна. И все-таки сердцем всю жизнь оставался у Смирнова, в булочной. Держал пекарей-писателей в кулаке. Представляю, что писали бы о Максимыче в Интернете (коль жил бы сегодня) те, кому он давал хлеба краюху. Знал величайший русский писатель «расколотую Россию». Вот тебе «народ». Вот тебе власть. А вот – интеллигенция, вечно всем недовольная. Три части плохо о своих соседях разумеют, но каждая мнит себя истинной «солью» земли. Куприн о Горьком правильно сказал - уникальный соединитель всех трех частей. Соединял с выгодой для себя. Оттого выжил и до революции, и после. При всем своем ницшеанстве с Ильичем на Капри в шахматы играл, при Сталине по Беломорскому каналу плавал. И Куприн, и Блок хорошо подметили: в пьесе «На дне», в самом конце, фраза: «Эх, дурак, какую пьесу попортил» (это Горький о самоубийце). Могли бы и не раскрывать тайну нехитрую о том, что Пешков, прошедший огни и воды, крепче всякого Штольца был, классно выстраивал пьесу собственного существования. А все же Блок, измученный, больной: «Спасибо Горькому и даже «Звезде». После эстетизмов, футуризмов, аполлонизмов, библиофилов - запахло настоящим». После таких слов и Алексей Максимович по-хозяйски, барственно: «Походка его, на первый взгляд, кажется твердой, но, присмотревшись, видишь, что он нерешительно качается на ногах. И как бы хорошо ни был он одет - хочешь видеть его одетым иначе, не так, как все… Блок требует одеяний необычных».

Какие-то дурацкие разговоры о мертвой и живой материи. Блок будто бы ругал перед Горьким русскую интеллигенцию. А «простолюдину» Горькому будто бы было обидно за интеллигенцию. В русской жизни, в жизни общества на разрыв, творилось невообразимое в других уголках мира. Тут рядом действовали Распутин и Ленин. Только что был царь стоеросовый, да через день выяснилось (после февральской революции), что стала эта огромная территория самой свободной страной в мире. Свобода соседствовала с волей. Махно с Буденным. Вопли необычайные неслись из края в край великой страны. Толстой: «Мысль есть зло». Достоевский: «Слишком сознавать - это болезнь». Блок, по Горькому, страшно мучился от почти абсолютного знания страны. «Двенадцать» - Христос во главе отряда красногвардейцев. Дзержинский, а рядом Савинков. Горький не смог чего-то простить Александру Александровичу - и возмутительный рассказ проститутки о поэте, что поведала она Горькому в харчевне под названием «Пекарь». Уж больно надуманно выглядит рассказ. Блок же - вот он. Лежит под скромной черной пирамидкой. И креста на надгробии нет. Рядом - жена, а также Кублицкая. Через дорожку - вычурный, как торт в розочках, надгробный монумент Апухтину, тоже поэту.

Мелочь, но неприятно

На улице Дзержинского - рекламный плакат: счастливая семья. Не буду уточнять, покупки какого товара способствуют изображению этого счастья, но я бы точно после созерцания этой семейки товар не купил. Ладно, мамы и папы. Хотя вроде бы и не дети, можно было бы и воздержаться от жеребячьей беспричинной радости. Но вот детишки, приглядитесь-ка к мальчонке: что-то у него не то с зубами. Из одного гнезда два клыка растут. А сестрица! Я понимаю – брекеты, ровные зубки и т.д. Но пока происходит эта не слишком приятная стоматологическая процедура, можно было бы и не заставлять ребенка разевать рот. Так, что кажется, будто милый ребенок, а во рту стальные клыки. Бр-р-р.

P1000612