June 20th, 2014

Выставка. 5

Кевин Костнер в «Проклятой». Гады ползучие лепятся по стенам. Ползут и по крышам, извиваются вдоль древесных стволов. Ужас неизведанного вселяется и в главного героя, и в его старшую дочь. Страх приходит тогда, когда монстры показаны не явно. Если бы в киноклассике - в «Челюстях» Спилберга - механическую акулу показывали тщательно и долго, то смех разобрал бы зрителя. А здесь, как говорил Жванецкий, «там глаз сверкнул, здесь хвост мелькнул».

На Донском кладбище этих «мельканий» исторических «хвостов» и событийных жутких «очей» - великое множество. Вроде бы, спокойно, а жутко. Новодевичье кладбище куда как роскошнее, представительнее, не побоюсь этого слова, «праздничнее». Выходишь с погоста отдохнувшим, поздоровевшим, умиротворенным. В скорбных местах - своя иерархия. И по деньгам, и по славе, и по мастерству ритуала, и выполнению надгробных памятников. Новодевичье - это пятизвездочный отель вечности. Донское пронизано въедливым духом мещанства и убожества. Хотели вечно лежать красиво, да денег было то ли жалко, то ли мало. В итоге - плоская стеночка, тесненький закуток за мраморной дощечкой да фото на эмалированном овальчике. Зато - в центре Москвы. Некоторые места успокоения урн разорены. Была деревянная дверка со стеклышком вместо каменной дощечки. Ветер выдул, дождь вымыл, снег запорошил. Урна почернела, завалилась на бок, а мужик - усатый красавец в погонах, чей прах здесь еще должен оставаться - разлетелся сизой пылью по окрестным улицам. Настоящее «перекрестное» опыление. Множество могил упокоенных евреев. Лежат - кланами. На небольшом надгробном прямоугольнике по десять-пятнадцать фотографий. Какие-то ветхозаветные родовые хитросплетения. При этом между стенами колумбария - готовые, но пустые могилы. Плати побольше, ложись под черное габро, под блистающий белый мрамор, под лоснящийся, словно маслом намазанный, гранит.

За церковью лежит знаменитый футболист Логофет. Рядом дорожка ведет к странному кругу. В центре изваяние женщины на полусогнутых коленях. Жертвы политических репрессий сорок пятого - пятьдесят третьего годов. Премьер-министр Венгрии. Множество членов Советского еврейского комитета (в том числе, писатель Маркиш). Маршала - героя Кулика - убили, вроде бы, в пятьдесят первом. Заместитель командующего Черноморским флотом. Немцы (и, вроде бы, не нацисты). Вообще, захоронение международное. Семь тысяч погребенных только на этом пятачке. Всего же на Донском погосте - сорок тысяч расстрелянных органами НКВД, чекистами, так называемыми сталинскими госорганами. Плохо работает общество «Мемориал». Если серьезно взяться только за Донское кладбище - такое можно раздуть! Лень! Да и сталинистов, типа меня, многовато. Странно - русская бесхозяйственность, наплевательство, пренебрежение явлено на примере трагедии. Мне эта боль, катастрофа не близка. Я - из простонародья. Но, мои-то враги своих-то могли бы уважить. Впрочем, «мертвые сраму не имут». Кладбище за бело-розовыми стенами душно, тоскливо от неприбранных людских судеб. Тут же, в двадцати метрах, хорошо сделанное надгробие - сотрудник НКВД с винтовкой. В человеческий рост, как живой, стоит особист. Погибшие под Москвой осенью сорок первого. На коричневых гранитных плитах золотом десятки и десятки имен. Внушительный мемориал: захоронена земля с Курской дуги и с Мамаева кургана. Разбившиеся экипажи военных и гражданских самолетов. Очень сдержанное надгробие Лозино-Лозинского, отца «Бурана». У Майи Кристалинской светло-коричневая стела. На ней - скрипичный ключ. На обочине, что рядом с дорожкой, внушительная черная плита, будто бы не аккуратно обработанная сверху. Фаина Григорьевна Раневская. Внизу фотография артистки в металлической рамке. Пятачок перед камнем завален цветами. На гребне надгробного камня декоративная фигурка маленькой бронзовой собачки. И - живая алая роза рядом с этой фигуркой. Напротив облезлая, когда-то белая, лавочка. Пошел редкий дождь. Следом - крупный, редкий снег. Расстелил газетку, сел у Фаины Григорьевны. Снежинки падают на дорожку и тут же тают. Асфальт стал мокрый, плотный, зернистый. На могильной розе капельки. Стало свежо и траурно. Мелькнул «хвост» нашей истории. Да накрыло этот чешуйчатый дьявольский хвостик навалившимся мокрым снегом. Прошли старые рабочие кладбища в желто-синих куртках. Планерка у них была перед колумбарием с литерой «В».

Мелочь, но неприятно

22 июня – скорбная дата в истории нашей страны. По-настоящему страшная дата. Сознательно это сделано или просто не осталось никаких мозгов, но на 21 июня для чебоксарской молодежи клубные озорники приготовили традиционную пенную вечеринку. Куча молодых жеребцов и тупых телок в трагическую ночь будут валяться практически голые в мыльной пене. Я, конечно, понимаю, что нынешнее время – это время бесстыдства. Но не до такой же степени.

Пена1
Пена2

Между прочим

Между прочим, к скорбной дате 22 июня готовятся не только массовики-затейники, но и работники банковской сферы. По городу развешаны объявления: звоните к нам только до 22 июня. Нехорошая игра на подсознательных страхах народа. То есть до 22 июня будет мир, а уж после начнется война. И там будет не до денежных заимствований. Если это просто совпадение, тогда еще ничего. Но если это сделано сознательно, то это уже за гранью человеческого.

Выставка. 6

Нищий, под промокшим капюшоном, все также неподвижно сидит у ворот монастыря. Настроения это не улучшает. Тоннель входа украшен росписью - исторические сюжеты о Дмитрии Донском и чудесном изгнании крымчаков. Монастырь - лысый. Да еще и бело-розовый. Будто огромный младенец, испещренный черными гвоздями, которые колотили-колотили, да земное дерево не поддалось. Искривленные, торчат они по всему двору монастыря-крепости. Кто-то решил обновить монастырский парк. Мощные, толстые деревья срезали метрах в десяти от земли. Ни ветвей. Ни опавших листьев. А ведь на старых фотографиях Донской монастырь - весь в зелени. Нынче - черные обрубки. Трава, впрочем, начинает зеленеть. Площадь двора огромна, а строений немного. Нет и колокольни, как в значительно меньшем по площади Новодевичьем монастыре. Не слишком ведаю и знаю, что здесь и как, но иду по центральной аллее к большому собору (а рядом есть еще и малый - вот, собственно, и все сооружения). Сворачиваю налево и, через открытый шлагбаум, вдоль стены, направляюсь к беседке, что построена в левом углу обители. Стены настолько высоки и толсты, что и в них самих, и в строениях, прислоненных к ним, расположены кельи, какие-то церковные конторы. Одно запомнилось - отдел взаимодействия с казачеством РПЦ. Ищу остатки горельефов Логановского, оттого и пробираюсь вдоль стены. Помню - в тридцать первом году, когда рванули гигантский храм архитектора Тона, часть горельефов вывезли в Донской монастырь и буквально «вклеили» мраморные обломки в толщу монастырских стен. Нисколько не скорблю по Храму Христа Спасителя. Я, может, скорблю по не осуществленному проекту архитекторов Щуко и Иофана. Если бы Дворец Советов со статуей Ильича на вершине был бы завершен, его бы точно не разрушили. Генплан Москвы тридцать пятого года - тема отдельного исследования. Выдающееся было творение. Довольно долго размышляю на тему: от Шухова и Родченко - к Щуко и Корбюзье (о гениях, подобных Щусеву, не упоминаю). Храм Христа вышел не очень удачным. Настоятельница женского монастыря, что стоял на месте будущей стройки и который был снесен, стройку Тона не одобрила. Сказала - на месте храма будет со временем лужа. И стал бассейн «Москва». Бассейн жалко больше, чем царский официоз николаевской поры. Строили медленно. Расписывали все - и передвижники (Суриков), и академики (враги передвижников - Семирадский, Бруни, Брюллов). В общем, десятки художников, скульпторов, камнерезов осуществляли госзаказ, осваивали бюджетные средства.

Беседка оказалась обширная, пошлая (такие, видимо, строят олигархи у себя на дачах). От нее - каменные дорожки ведут к довольно большому пруду, выложенному большими валунами. К середине пруда выходят мостки, завершающиеся лесенкой, спускающейся в воду. Вода зеркальна, по берегам сидят жирные утки. Еще в колумбарии заметил, что здоровенные кряквы расселись по стеночкам, в которых расставлены урны с прахом. Карканье вороны и толстые, неподвижные утки над братскими могилами. Обожгло - утки такие жирные, поскольку питаются жирным прахом. Мысль чудовищная. Стал гнать ее из головы, а она не уходит. Сама превратилась в «жирную утку» - и сидит себе неподвижно в мозгах. Мостки у пруда кладбищенских уток подбегают к обширному помещению из круглых бревен и стекла. За окнами - ковры, изящная плетеная мебель. Комплекс построен для купания в крещенском Иордане высокопоставленных персон. Окунется белотелое начальство в ледяную воду и, бегом, в зеркальную домушку, греться. От избушки, по траве, вновь проложены каменные дорожки. Одна ведет к двери в стене. Темная, обширная прихожая, низкие потолки. На веревках сушится какое-то черное тряпье. Веет горячей сыростью из каменной утробы. Видимо, монастырская прачечная. Выхожу наружу, а ко мне уже бегут какие-то люди в серой полицейской одежде. За ними спешат священнослужители в длинных черных рясах. Один, в сером бушлате, подбегает, хватает меня за руки, возбужденно шипит: «Кто такой?» Я: «Гражданин РФ». Серый: «Что делаешь?» Я: «Гуляю». Подбегают чернорясники, вблизи еще более бородатые, здоровые, грозные. Тоже пытаются хватать за руки и волочь куда-то. Не двигаюсь с места. «Не видал, что ли, ворота, надпись «Запрещено»?» Я: «Не видел, пойдемте смотреть, шлагбаум не закрыт. И хватит цапать меня за одежду». Попы, возмущенно: «Чего?» Я: «Ничего. Вы - представители рядовой общественной организации. Собаководы-любители. Люди - не стратегические. И что-то уж больно в моей стране, в последнее время, попы волю почуяли». Последние слова церковных и серобушлатников совсем уж вывели из себя. Один - молодой, высокий, с ощипанной бороденкой - все орал: «Ах, собаководы-любители, ах, рядовые общественники, да мы тебя, да мы тебя…» Я: «Ну, и чего вы мне? Пойдемте в ближайшее отделение полиции». Тащат. Выпихивают за какие-то полосатые заборчики. Но в полицию никто не идет.