February 4th, 2014

Москва. 2013. Дума. 4

Щусев любил Мусоргского и мечтал в своих творениях дотянуть до высот гениального русского композитора. Говаривал: «А Мусоргский посильнее Вагнера будет». На фото - среди бородатых мужиков в фартуках и пацанов-подмастерьев. Знал народ. Единственное, что может укротить этих людей, - тяга к великому. На все остальное в России мало внимания обращают, если есть объединяющая всех идея. Ну, и конечно, другая половина народа объединяется в бескомпромиссной борьбе с теми, кого эта великая идея увлекла.

В полутемном музейном переходе, на столе, навалены старые журналы по архитектуре. Отчего-то лежит подшивка «Вопросов философии» и буклетики давних выставок безвестных художников. Петр Бронфин. Город. 2011 год. Прихватил. Елена Руденко сообщает, что Бронфин - пожилой мужик с испитым лицом - продолжает играть. Так и играет, а ведь живописцу почти шестьдесят. Картинки кривые, намеренно детские. Голубой троллейбус. Цветной домик. Люди, головы поделены на половинки - серую и белую. Это - полдень. Что-то наляпано в полоску и в темень - метро. И - обнаженные. Почему? Не понять. Кутерьма черных линий, нанесенных безумным дитятей, а в центре - разная черная мазня. Видно - причинное место.

Покойный ленинградский художник Рейхерт изобразил сей предмет вожделений конкретнее: солдатское туловище вполовину. Жирные сладкие губы. Приоткрыты. Алюминиевая ложка направлена в рот. В ложке - волосатое, шевелящееся, черное - она самая. Смешная картина. Рейхерт старался. У Петра Бронфина - халтура. Руденко сообщает, что легкость, с которой грузный Бронфин обращается с изображаемыми предметами, родом из младенчества. Будто бы младенца Петю заворачивали не в пеленки, а в репродукции Матисса. Кубики ему заменяли архитектоны Малевича. Куклами служили деревянные человечки на шарнирах. Те самые, что служили моделями Де Кирико. Халтура, за счет которой живут многочисленные Бронфины, во многом возможна в России из-за невнимания противоборствующих сторон к частностям. Эти «частности» в нашем государстве скопились в огромные помойки. Там и обитают (причем весьма недурно) Бронфины и ему подобные.

В том же музейном мраке прихватил расписание спектаклей театра «Практика». Решил полистать буклетик после выставки, посвященной четырехсотлетию дома Романовых, что власти устроили в Манеже. Но сперва забежал в Консерваторию - приглядеть билеты на вечер. В ноябре в Москву съезжаются музыканты и музыкантики. Оркестры и оркестрики. Певцы и певицы. В Чебоксарах (или, допустим, в Йошкар-Оле) такого изобилия не встретить. Большой зал Консерватории предлагал оркестр «Новая Россия», виолончелиста Джованни Соллима, скрипача Шломо Минца, камерный ансамбль «Солисты Москвы», Московский оркестр Павла Когана (этот Коган - вылитый Адриано Челентано). Также в Большом зале предлагали дирижера Лазарева. В Малом зале Баха и Грига собирались исполнять русские виртуозы Европы, а также на свободу Малого зала вырвались солисты Государственного академического симфонического оркестра России им. Е.Ф. Светланова. Солисты-отщепенцы заманивали Бахом, Брамсом, Дворжаком, Штраусом. А ведь есть еще и Рахманиновский зал Консерватории. Там собиралась потрудиться, ради благодарных слушателей, некая «Академия старинной музыки». Музыканты Мельник, Рубинштейн, Басов, Строганов и Гринденко обещали Баха и Генделя, причем Басов должен был играть на трубе, дополняя скрипки, флейту и клавесин.

Выбор остановил на Светлане Безродной, которая руководит «Вивальди-оркестром», и Владимире Васильеве, бывшем танцовщике. Концерт назывался «Три истории любви и одиночества в зеркале музыки и слова» и посвящался Максимовой. Танцовщик выступил постановщиком и при этом отвечал за художественное слово. К моему удивлению, в кассах билетов не оказалось, и расчет был сделан на билетных спекулянтов, что не раз выручали меня. Спустился в Александровский сад. Особое возмущение вызвало то, что абсолютно переделали стелу с именами революционных вождей. К тому же рядом с Манежем, в непосредственной близости от нелепых церетелиевских лошадей, выпускники Глазуновской академии водрузили не менее напыщенный, чем кони, памятник некоему церковному деятелю. На ограде Александровского сада, в непосредственной близости от Вечного огня, развевались полотнища, возвещавшие о юбилее монаршего дома. Вход в Манеж был перекрыт. Толпилась огромная очередь. В основном женщины и дети.