December 25th, 2013

Москва. 2013. Съезд. 10

Не слезая с кровати, нажатием кнопки раздвигаю шторы. Еще щелчок - и загорается плазменный экран. «Евроньюс» на русском. Европейские новости раздражают меньше всего. Но и у них два вида спорта: футбол и там, где мужики в светлых брюках катают по полям маленькие белые шарики. Иногда мячик попадает в земляную ямку. Диктор при этом ржет, словно лошадь, от восторга. Европейская полуправда приятнее в нашей стране угасающего здравого смысла. Если кто-то думает, что удовлетворение рождается от созерцания более лучшего, - он ошибается. У них там ничуть не лучше, чем у нас. Даже хуже. Многие годы назад у них нечто разумное вовсе потухло. Холодная бессмыслица. Но ведь приспособились. Мужики в галстуках. Женщины, весьма бывалые, но хорошо умытые и причесанные. Мы-то мучаемся с остатками разумной жизнедеятельности. Осколки жалости. Одним словом, мусор, а собрать его в совочек аккуратно никак не получается.

Я, лежа на кровати, размером с небольшой аэродром, будто лечу на ковре-самолете. Этаж восемнадцатый, стен нет - огромные стекла, по небу несутся редкие тучи. Они задевают шпиль сталинской высотки, медленно кружатся, сверху подсвеченные неярким солнцем. Игра с относительностью - не тучки плывут, а я осуществляю движение по небу на летающей кровати: голый, под хрустящими белыми простынями. Тихо урчит кондиционер, только не на холод, а на тепло (я так настроил). В моем полете, по октябрьскому небу Москвы, температура вокруг - двадцать пять градусов. Европейцы-мертвецы на экране рубятся в гольф.

Мне нравятся ухоженные парижские кладбища. На наших - засохшие мальвы да неспелая рябина. Много свежих могил. Многие из них разъяты, ждут скорых жильцов - желтая глина, красная грязь. У них, там, в европейских новостях, все холмики давно заросли травкой. Ее стригут. Могильные плиты протирают тряпочками. Но, лично я, перед тем, как рухнуть в глиняную яму, в которой торчат белые ободранные коренья, перемещаюсь в небесах, в невидимом теплом облаке. На тумбочке, возле подушек - маленькие флакончики. Написано: «Для спокойного сна». В одном - маленькие шарики. Пахнут неплохо. В другом - мазь. Никак не пахнет. В третьем - невесть что. Не открывал. Спал и без шариков неплохо. Засыпая, видел в телеке Сигала с пошляком из молодых, да ранних. Стивен, крутой американский парень, говорит: «Никакой я не американец. У меня вся родня из Одессы». И Сталлоне не верьте, что он армянин. Он тоже еврей и тоже из русского портового города.

Долго стоял под душем. Менял режимы и напоры, радовался, как ребенок. С просушенными горячим электричеством остатками волос - в столовку. Три цвета: неимоверно белый, светло-серый, серебристый. Тяжелые шторы, что распахнуты на окнах, светло-серые. За окнами свежее, холодное небо, налитое голубизной до ярости. В Измайлово, в «Веге», халдеями - молодые казахи. И по телеку - одно РБК, вот уже который год. Здесь - сорокалетние женщины, весьма опрятные. Шустро убирают из-под жадных рук и ртов использованные тарелки, тарелочки, вазочки и чашки. Набор продуктов обширный, но это, действительно, завтрак. Никакой тебе зажаренной до хруста свинины, никаких резиновых сарделек с обожженным картофелем. Тут овсянка, манка, рисовая каша. Нет почему-то перловки. Жареные и вареные яйца и - блинчики, творожники, сырники, тосты и огромные пельмени с вишней, малиной и, опять же, с творогом. Молоко. Кефир. Я налегаю на бледно-розовый йогурт. В телевизорах, что прикручены к стенам, беззвучно целуются Меркель с Обамой. Берлускони лыбится, вставная челюсть прилажена ловко, улыбка ненатуральная. Делаю вывод - плохи у мужика дела. Немцы что-то вопят радостно, спускают на воду огромный туристический лайнер. Понимаю, подъедая оладушки со сгущенкой, что мне и так хорошо, даже без туристических плаваний на немецких кораблях. Наедаюсь с запасом. Тяжело встаю.

Первый день заседаний. Огромный зал, много народа. Журналисты ждут, что съезд будет последним. Слово «раскол». Выступают важные иностранцы. Лично я выступать не хотел. Сказали: надо. Пошел. Седьмым или восьмым. Выступал против расколов и интриг. Нам, в Чувашии, и так нелегко. На нашем кладбище не все могилы еще заняты, не все поросли травой. Какие, все же, шикарные вареники с малиной и со сметаной в «Плазе»!

Мелочь, но неприятно

С хорошим знакомым выходили из Дома правительства. Навстречу тот, кто считает себя здесь самым главным, - в хорошо постиранной рубашке, а рядом женщина в возбужденно алом, праздничном. Как китайская елочная игрушка. Смотрит на меня тот, кто считает здесь себя самым главным. Я тоже на него смотрю. И отчего-то решили не здороваться друг с другом. Хороший знакомый говорит: а корпоративчик-то все же устроили. Я сомневаюсь – ведь Путин не советовал. Прихожу к себе в кабинет, роюсь в бумажках. В 10 часов вечера спускаюсь вниз. Возле лифтов ждет охрана. Выходит, все-таки ослушались мудрого совета В.В. Путина – корпоративчик все-таки провели. Успокаиваю себя – скинулись по тысяче рубликов. Мысль о тысяче рубликов приводит в состояние покоя.

На 18-м троллейбусе доезжаю до пересечения улиц Калинина и Гагарина. Дорога перекрыта. Полиция вооружена огнестрельным оружием. По салону разносится слух: бомба! Толстая молодая кондукторша чрезвычайно возбуждается. Радостная, носится по салону, кричит: бомба, бомба! Водитель троллейбуса говорит: никого не выпущу, ждите. Оцепление минут через 10 снимут. Подождите 5 минут, 10. Кто-то из пассажиров выдвигает новую версию: учения перед Олимпийским огнем. Кондукторша вновь носится по салону и кричит: огонь, огонь! Пожилая женщина, которая опаздывает на дежурство, произносит раздраженно: затрахали этим огнем. Хоть бы он его себе в ж… засунул. Кто должен засунуть огонь себе в ж… выяснить не успеваем. Водитель открывает переднюю дверь, кричит: быстро выходите. Выпустили людей и из других троллейбусов, которые за полчаса успели накопиться в большом количестве. Вышедшие хотели проскользнуть мимо оцепления вдоль забора стадиона «Спартак». У входа на стадион людей заворачивают, говорят: идите в обход, по стадиону. Вдоль забора, по сугробам десятки людей бредут в поисках лазейки. Решаю действовать иначе – проламываюсь сквозь кусты, подхожу к задней стене гаражей, что вытянулись вдоль переулка Молодежного. С огромным трудом и с проклятиями забираюсь на крышу. Там снег – глубокий, мокрый. Проваливаюсь в него по колено, бреду к крайнему гаражу. Надеюсь спрыгнуть с него и дворами добраться до улицы Декабристов. Вот и крайний гараж. Стою с портфелем, в галстуке и в кепке. Под стеной гаража – цепочка из полиции. Старший, поправив автомат, орет: мужик, ты что делаешь на крыше? А ну-ка, слезай немедленно. Отвечаю: иду домой, а всюду перекрыто. Полицейского начальника мой глупый ответ окончательно выводит из себя, он крепко матерится, кричит, чтобы я не принимал его за дурака. А еще кричит, чтобы я убирался с глаз долой. Разворачиваюсь, направляюсь в противоположную сторону. Снег набился в ботинки, растаял. Влажные носки крайне неприятны. Тут звонок – жена: где ты? Я: в переулке Молодежном, по крышам гаражей иду домой. Жена шумит, но я не слушаю ее, отключаю телефон. Добираюсь до противоположного края, отталкиваюсь и прыгаю в сугроб. Дворами пробираюсь к улице Декабристов. И, как только подхожу к улице Калинина, движение открывают. Мимо меня проплавает тот самый троллейбус, который я покинул некоторое время тому назад. Очень досадно, однако.