November 23rd, 2013

Крым. 2013. 58

С дачи Куинджи М. - к нам. Осмотрел мою с сыновьями комнату. Потом пошли к Н. с Г. Сидели дружно и вместе: брат, Н., Г., В., Ю. да я.   Н. потчевала всех ледяным арбузом.   М. высказался в том духе, что, хоть ледяной арбуз, хоть теплый, - главное арбуз, он будет его есть (спасибо, конечно, угощающим), жизнь у него тяжелая, и арбузы - не каждый день. Н., почувствовав общемоляковскую тенденцию к халявности и прижимистости, обещала М. еще и кофе, и коньячок: «Коньячок, конечно, не «Коктебель», но стаканчик «Ай-Петри» мы тебе нальем». Лицо М. выразило чуть заметное удовлетворение. Тут колыхнулась под легким ветерком занавесочка на веранде, прошелестело дыхание ночи по листьям винограда, отчего-то зачирикали птички. Однако речь шла об «Ай-Петри», а не о «Коктебеле», а птички на дешевые сорта отзываются неохотно.   В. и Ю. отправились на дачу Куинджи навещать бабулю.   М. медленно поднял стакашек с коньячком (Н. тоже не осталась без рюмашки). Им было хорошо. Поскреб свою седую щетину. Отправился в душ. Когда вернулся, мокрый и довольный, Н. и М. уже вели разговор об искусстве. М. заявлял, что в своих картинах хочет мыслить жизнь в базовых категориях. Н. заявляла, что все «базовое» тяжеловесно, долгосрочно, трудноуловимо, а оттого малоприбыльно. Прибыль не помешает. Живут ради нее. М. соглашался быть бедным. Его капитал - в соприкосновении с настоящим. Он не Никас Сафронов, не модернист, не площадной мазилка. Никогда не сядет на улице изображать чужие лица за гроши, целыми сериями выстреливать морские пейзажи с открыток: «Да, я редко пью, даже «Ай-Петри» - праздник для меня, но знаю о главных категориях, вижу пути к ним. Может, на пороге вклада в фундаментальное. Даже это ценнейшее знание оставляю с собой. Не отдам никому мое». Это ты хватил. Некрасиво. На Руси не жадничали. Узнал - поделись - это вступаю в разговор я. - «Не буду. Раз поделишься, два. Потом «давалка» сотрется. Внутри пустота», - это М. - «Базовое понятие - оно живое. Хочешь - не хочешь. К пониманию основного без других людей не подберешься. Чего же ты, жадюга, словно кот от валерьянки, метался по галерее Уффици?» Тут Н.: «Основа - это сопоставление. Рисуешь и сравниваешь, что в тебе «русского», а что «советского». Надо сопоставлять «славянское» с «всемирным». М.: «Я за национальное и вселенское». Тут было налито еще полстаканчика. Чокнулись, и М. оказался приверженцем «вселенского». Н. не выдержала этой болтовни и, так как Г. давно ее ждал, взяла полотенце, и они отправились на море. Мы с М. спустились к озерам. Беспощадно светила луна. Забились средь камней в тень. Болтовня лилась теплой отконьяченной струей. В Америке нет таких мест, как Крым или сибирская тайга. Человека в наших краях программирует Северный Ледовитый океан да зимний волчий вой. В Калифорнии песчаный берег и огромные волны. Скучные пампасы. Отсюда и неприличный Скиннер с его бихевиоризмом. Его даже Фромм ругал. Других людей, как кукол, за веревочки дергать может: «Нет, - закричал возбужденно М., обвел рукой окружавший нас грозный навал циклопических камней. - Подчиняться можно только этому. И морю. И небу. Только их изображать и любить». «Верно, верно, - вторил я, - а еще внутреннее стремление дерябнуть грамм двести коньячку». «И это, конечно, тоже сильный рычаг. Но - только мой. Захочу - и не буду пить».

Дальше разговор пошел о поэтах серебряного века. По узкой тропке, между скалами - к могиле любимой собаки Воронцова. С какой стати серебро перед первой мировой? Серебро - оно после золота, то есть Пушкина. Жуковский, Тютчев, Фет. Родоначальник Серебра - Лермонтов, а конец - Некрасов, да и то - торопливость и социальная тема. Не лирик. Публицист. На Руси дамы обожают лирических стихотворцев. Те, двенадцать великих, что вокруг Блока, серебром не блестят. Железо - не железо, а черт знает что. У главного, у Блока, - заявил М., - два цвета: красный и синий. Но и фиолетовый есть. Не веселый. Не Кустодиев. Скорее, Серов, а местами так и просто Добужинский. Певец Крыма, ученик Куинджи - Богаевский - все фантазировал. Даже Крым в его мозгу был ему не подходящим своими красками. Красота неимоверного полуострова лишь возжигала фантазии. Какой уж тут убогий Скиннер! Не мной командуют другие, а я им вольный дам закон! Россия, нищая Россия, мне избы серые твои. И в перины пуховые, тяжелым завалиться спать. Блок, словно сетью, стягивал к себе Маяковских и Волошиных, Есениных и даже Клюевых, что, как собаки, кидались на дворянскую культуру. Поэты блоковской поры - не серебряные. Они - свидетели, призванные полицией засвидетельствовать: серебро украли. А Блок при этом дознании говорил лишь одно: вам все равно не найти. Ни поэтам, ни ищейкам. Сумрачно добавлял - чем ближе родня, тем ужас полнее. Да все неузнанность, неясность. Вроде бы, и балаганчик, а посетил его - и бездна. Сошлись с М. на том, что Блок поэт. Что соединил национальное и космическое. Вышли на перекресток тропинок, с которого, как на ладони, крыша Воронцовского дворца. Снизу идет веселая Н. Завтра, на рассвете, - рыбалка. Будет лодка и старенький дядя Коля.