November 11th, 2013

Между прочим

Между прочим, по телеку вчера показывали так называемые «научные роты». Студентов не призывают на строевую службу, а приписывают к неким научным подразделениям военного профиля. Проживая в казармах и потребляя нелегкий солдатский хлеб, они напрягают свои мозги, изобретают различные оригинальные штучки, пригодные в области обороны. Ну вот и вернулись к незабвенным временам И.В. Сталина. И чего, собственно, Александр Исаевич Солженицын так страдал по невольникам, запертым в так называемых шаражках?

Крым. 2013. 48

Вечер в Ялте означает живопись. Темнеет в девять. Последний муниципальный (дешевый) автобус на Алупку уходит в десять. На частнике, после десяти - в десять раз дороже. На сотни метров - уличные художники, ювелиры, мастера игрушек. Идти нужно медленно, чтобы за 1,5 часа успеть осмотреть все «арт-объекты» и, от автовокзала, отъехать к Воронцовскому дворцу. Тяну с грохочущей набережной к художникам всю команду. Н., заложив руки в карманы шортов, с вызовом заявляет, что ей площадного искусства на сегодня достаточно. Г. меланхолично пожимает плечами, но Ю. и В. соблазняются разноцветными игрушками, сувенирчиками, колечками и цепочками, что в изобилии выставлены на бульваре живописцев.   Г. соглашается глянуть.   Мне приходится вести долгие беседы: «Романы Бальзака, - заявляю я, - на первый раз кажутся ровными. Швы, которыми автор сшивает куски повествования, не заметны. Специалист же приблизительно укажет, в каком состоянии автор работал над вещью или ее куском. Можно сказать, что стирались отдельные эпизоды, как наслаиваются друг на друга остатки не до конца исключенных вариантов. А вот здесь у Бальзака начались сложности с кредиторами. Он переодевался монахом и исчезал из дома черным ходом. Писал в комнатенках у знакомых женщин. «Отца Горио» он вытягивал ночами, доводя себя бесчисленным количеством крепчайшего кофе до нервного срыва. Сначала - потребность, затем - нужда. Всем этим занимается литературоведение - эта «желтая пресса» высокой литературы. Нынче автор с его историями неинтересен. Интересны воздействия состояний автора на практику скрепления пластов повествования характерными соединениями. Был ли в этот момент творец пьян («С Саскией на коленях»), счастлив, сжигала ли его похоть или жадность, нужны ли ему деньги. Впрочем, художникам и писателям деньги нужны всегда и, в силу тонкого душевного устройства, - больше всех остальных. Художник полагает, что, страдая, он зарабатывает право получать больше остальных. Остальные не догадываются, что рядом страдающий творец. Когда же становится ясно, кто рядом, с особым злорадством чувствуют, что так ему, собаке, и надо. Мы, видите ли, с утра до вечера месим бетон и носим кирпичи, а этот гад душою мучиться затеял. Не можешь - поможем. Не знаешь - научим. Не хочешь - заставим. И заставляют. Уличная торговля картинами и изделиями рук обнажает все эти «швы между пластами». Сидит художник пьяный. Купишь его мазню - поможешь страдальцу. Вот бледная «богиня Парнаса». Ее трясет от недостатка морфина. Продать она уже ничего не собирается. Она просто со всеми расстается, ибо боится подыхать дома. На людях - легче. Вот старый творец. Его проблема - возраст и неудовлетворенность сделанным. Вот молодой жеребенок. Его мазня наивна, искренна. Все то же море. Те же парусники. Скалы Крыма. Вот ялтинские пальмы под нечастым южным снегом. Молодому еще во многом предстоит разочароваться. Вот целая группа во всем разочарованных. Работы стандартны. Хорошо будут смотреться в спальнях, заставленных позолоченной египетской мебелью. Кошечки здесь игривы. Собачки смешны. Рыбка обглодана, а рюмочка водки - рядом с «беломориной» и спичками. Искусствоведение под открытым небом. Главный посыл всего этого живописного сборища - благодарность крымскому теплу, гимн ласковому солнышку. «Был бы здесь мороз градусов в тридцать - никакого праздника современного мещанского вкуса здесь бы и не было», - рассуждал я, чтобы самому, махровому мещанину, соприкоснуться с обывательским чадом нищеты, расхожих морских сюжетов.   Н. соглашается, но заявляет, что уличное художество пошло, дико, недостойно. «Ничто не может быть недостойным в милостивом тепле ялтинского вечера». Н. настаивает: она любит Шагала. Мне же красный комиссар Марк Шагал неприятен. Свадьбы, лошади, цветы. Ангелы на его картинах, как правило, бесцельно болтаются по небу (видимо, тесно было в еврейских местечках, оттого и тянулись к небу). В «Падении ангела» (Шагаловская «Герника») ангелы рушатся, как бомбы. Упрекнул Н.: «Нам хорошо. Чудный вечер. Пьяные славяне-художники. Небольшая стоимость картинок (сладкая возможность купить - «налетай, не скупись, покупай живопись!»), а ты - про мужика, который комиссарствовал в своем Витебске. Потом Франция. Война - отсиживался в Провансе. Штаты. Снова Париж. Говорят - до ста лет писал видения своего детства и теплый запах хлева. Не было у него никаких мифов, как у Дали и Пикассо, а был он великий труженик. Филонов тоже был комиссар и трудяга. Но - не отсиживался. И никто ему дутую денежную известность не накручивал».   Н. не сдавалась: «Шагал еврей. Евреям нельзя было создавать образы людей и животных. А рисовать - хотелось. Рисование - это нарушение Моисеевых заповедей. Авангардисты в основном евреи. Искажали формы. Боялись изображать мир таким, каков он есть. Но, выяснилось - на самом деле мир такой, каким его представляли себе авангардисты. У Феллини все киноленты - тоже из детства. Мещанство ложно оттого, что на картинах художники стремились все изображать трижды знакомым и вдесятеро узнаваемым. Даже мифы у пособников мещанства - на уровне лубка: то лебеди на ковриках, то русалки на скатертях». Мы шли уже вверх, мимо бесчисленных изображений прибоя, одиноких лодок и купающихся девушек. «Как она не понимает! - думал о словах Н. - Сейчас время не изображения. Поступков нынче дефицит. У всех жизнь такая же убогая, как у того же Шагала с товарищем его, Марком Ротко. А ведь начинал недурно - большевиком. Все его картины - не из детства, а из прекрасной комиссарской юности. Что с ними происходит? Одни комиссары вешаются (Сеспель), другие до ста лет ведут затхлую жизнь «ангельских шептунов». От этого Шагала обожают в Штатах - самой мещанской стране мира».

Ровно в десять забились в автобусик. Дорога извивается петлей, прижигаемая яркими фонарями. В Кореизе промелькнул бар с названием «Георг Вильгельм Фридрих Гегель». Думал ли сам великий мыслитель о таких вот метаморфозах его диалектики?

Мелочь, но неприятно

Живу прямо напротив воинской части. Там теперь базируется наш местный ОМОН. С недавнего времени на территории воинской части частенько репетирует военный оркестр. Марши, гимны, и вот уже много лет – служебные собаки. Иду мимо забора – исполняют гимн Российской Федерации. И страшно воют служебные овчарки на псарне. Мелочь, но неприятно.