October 9th, 2013

Крым. 2013. 30

Там, где полумрак пещеры отсекался пластом солнечного света, решил сделать глупое, а оттого постыдное. Едим же мы мягкий белый хлеб с маслом. А если его намазать сверху малиновым вареньем? Веками наши вкусовые рецепторы забивали в мозги сведения: это есть можно, но не нужно. Или: нельзя, но нужно (касторка). Фактор водки - вкус омерзительный, но ведь охота! Хотя и нельзя, но голос человеческого несовершенства подсказывает лукавому мозгу - давай! Будет приятно! Отдохнешь! Какой-то убогий перечень продуктов все-таки был выработан. Устроены некоторые приемлемые сочетания (маковые зерна на сдобе или лавровый лист в борще). Если уж чем и занималось серьезно человечество, так это жратвой. Видов жратвы, очевидно, больше, чем оттенков мыслей, чувств, их сочетаний вместе взятых. Кулинарные изыски накладываются на человеческие восприятия: любовь-морковь, сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна (рвали, чтобы скушать). Человеческие трансформации - тоже. Молодильные яблочки, купание в молоке (итог - молодой Иван-царевич). Намеки: золотая рыбка, щука с тремя желаниями. Может получиться недурная уха. И все-таки количество вкусовых ощущений столь же ограничено, как и само человеческое существо. Выходить за рамки общепринятого в еде столь же не принято, как и в любви. Не буду ходить голым на людях. Ни за что! Ни за что не буду жрать толстых белых личинок каких-нибудь экваториальных жуков. Хлеб, молоко, яблоко, курятина - набор приличий в еде определен. Есть стопроцентная классика, например, творог и тертая свекла, лук и чеснок. С этими аргументами спорить бессмысленно. И, чем старше, тем уже круг избранного: овсянка, тертая морковь, кипяченая вода. Большего не позволяет потертый желудок и ухайдаканная в гниль печень. Противоречия (неразрешимые) старости - вкусовые рецепторы в чувствилище под названием «рот» молоды и активны. Воспаленные кончики на небе и языке буйствуют и полыхают молодым огнем. Но практически отказала прямая кишка, села поджелудочная, и камни в этом самом пузыре уже не дают пузыриться. Человек желал бы схавать весь мир. Он желал бы переварить все чувства. Под крепкими зубами хищника, приговоренного к больным фантазиям, разлетелись бы, словно ореховая скорлупка, заводы, фабрики, военные корабли, прогулочные лайнеры, парламенты, президенты, газеты и телеприемники. Жирный вкусный сок капал бы изо рта прародителя чудовищных вожделений (Гаргантюа и Пантагрюэль). Но! Фиг вам! Несколько десятков лет и - кашка «Геркулес», кефирчик и утраченные иллюзии к ужину.

Все-таки я сделал это постыдное для взрослого мужика. Подплыл на круге к самой границе света и тени. Аккуратно коснулся кончиком языка серой шершавой поверхности. Потом лизнул поувереннее. Прохлада камня, как легкий привкус холодного молочного коктейля. Влага, оставшаяся от съеденного сладкого арбуза. Соль. Слой камня аккуратно прикрыт деликатным плеском воды. И коктейль, и арбуз присутствовали. Но было все это лишено предательской сладости, что грубо растекается у нас по языку и порождает сладостные мысли о собственном величии. Подленькая мысль: лизнул не влажную скалу, а вечерний, подернутый росой могильный камень. Жутко. Отпрянул. Но осталось на языке послевкусие чего-то непонятного, существенного и дикого. Не сладкое и не соленое. И молоко, и арбуз. Но даже соль морской воды не одолела той спокойной мощи, что растеклась по телу через узкую щель рта. Аккуратно выгреб на солнечную сторону, как на поверхность сковородки. Яйцо уже разбито, а огонь прогрел металл, и яйцо из склизкого обращается в белое. В тени и прохладе расселины море и соль не поломали вкуса камня. Здесь же подключилась звезда по имени Солнце (Цой). Понятно, что горы и скалы каким-то образом обязаны своим рождением этой звезде. Ощутимо ли это на уровне вкуса? Снова, дурень, лижу уже разогретый камень. Та же сумятица во рту, то же вяжущее послевкусие камня, что высосал в свою таинственную глубь всю влагу слюны. И радостная мысль: солнце камень не победило. И море соленое. И лучи жаркие. А молоко (без молочного вкуса), арбуз (без сладости) здесь, на разогретой поверхности. Ощущение непонятной сухости усилилось. Солнце греет камень, солнце помогает камню, солнце (великое!) покорно принимает на себя роль ингредиента, дополняющего вкус камня. Кто-то из великих геологов уверял, что всегда добытую породу пробует на вкус. Сия процедура помогает в деле поисков нужного в земле, как электромагнитное устройство.

Выплываю к парням. Довольные «каменной громадой», В. и Ю. потягивают винцо. Сыр и лаваш доедены: «Отец! Где был? Мы уже начали волноваться». О том, что лизал скалу, ничего не сказал. Парни: «Смотри!» Оборачиваюсь. На высоченный приступочек, с которого они рюхались, лезет толстый волосатый грузин. Золотая цепь блестит в грудной шерсти. Дядька подталкивает впереди себя девицу. У нее мокрые волосы (оттого головенка беленькая и маленькая). Девушка покрыта татуировками почти полностью: ягодицы, голени, плечи, спина, грудь, даже шея - в синих узорах. Девица визжит. Южанин пыхтит. Забрались. Им стало страшно. И спуститься не могут. Как спускалась эта парочка вниз - не видели. Ушли со скалы. Долго слышался пронзительный визг татуированной грузинской подруги.