October 8th, 2013

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 77)

Чуваши за многие века намучились на глинистой тяжелой земле. В короткие моменты лихого, сдобренного сладким пивом отдыха лупят эту землю ногами под простой наигрыш на гармонике, лупят так, чтоб удары проникли до самого сердца. Делают это в куче, вместе. Боятся великой силы земли. Сбегают от нее, умершим в ноги ставят зазубренные жерди, чтобы душа вылезала по этим палкам на поверхность. Накидываются на мачеху-землю в танце. Делают это нарочито громко, истерично. Мол, мы не боимся. Потом так же кучей откатываются. Соло в танце у чувашей вещь редкая. Поодиночке истязать землю они не решаются, хотя истерзаны этой землей донельзя.

Collapse )

Мелочь, но неприятно

Встретил Витю Ильина. Ильин расстроен. Оказывается, решением Бюро регионального отделения КПРФ его сняли с поста первого секретаря горкома. Виктор сказал, что намерен подать в суд (или уже подал) на руководство РО КПРФ.

Сочувствую Ильину. Как-то не везет фракции КПРФ в этом созыве. Сначала ушел Князькин, а теперь фракция и сама организация обречена на долгие судебные разбирательства. Это значит, что ослабнет все оппозиционная составляющая Госсовета,

у КПРФ останется меньше сил отстаивать интересы простых граждан. Фактически у коммунистов остается одни боец – Евсеев. Но, судя по поведению Димы, он неукоснительно выполняет все повеления Валентина Сергеевича Шурчанова.

Крым. 2013. 29

Кое-где торчали ржавые металлические скобы. По ним можно было взбираться вверх и усаживаться на маленькие выступы метрах в пяти-семи над морем. Швартовать в этом месте лодки было опасно. Там, где Дива разворачивалась навстречу морю всей своей мощной грудью, было неспокойно. Меня охватил страх (несмотря на ослепительный солнечный свет). Привиделся мрачный октябрь, ветер, дождь со снегом. В такие серые дни мне, в общем-то, хорошо. Мне приятно посреди февральской метели, когда жестким снегом хлещет с небес. Грандиозность природных явлений важна. Мощное море, глубокое небо, шорох желтых листьев, летящих с берез, проливной дождь. Твое маленькое тельце, прилепленное силой тяготения к поверхности земли, придавленное чудовищной атмосферной сваей к улице, по которой бредешь, делает тебя микроскопическим градусником измерения неведомых тебе гигантских соотношений, пока позволяющих тебе не вылететь ничтожной частицей в Космос. Беда - человек, как измерительный прибор соотносящихся природных сил, слишком высоко ценит эту свою особенность - способность измерять жизнь. Она позволяет тебе делать заметки в дневниках, составлять корабельные журналы, вести периодические измерения влажности, скорости ветра. Человечишко звенит склянками и торжественно, словно древнегреческий бог, провозглашает: атмосферное давление - семьсот пятьдесят шесть миллиметров ртутного столба. Более того, он позволяет выдавать несвежую ношу чувств. Он, видите ли, боится смерти (или вовсе ее не боится - что неважно). Миллиарды этих довольно странных биологических образований пищат - мы любим лето, зимой у нас депрессия. Речь не о том, какое право они имеют верещать о том, нравится им ветер с юга или ветер с Арктики. Никого не интересует писк этих случайностей (временных) природы. Сегодня они заявляют о чем-то. Пройдет ничтожный отрезок времени - и люди исчезнут (что абсолютно естественно). Дело в другом. В чем тайная пружина (может, просто глупость, слабая разрешающая способность мозга), толкающая эти бессильные тельца заявлять о предпочтениях? Вот я, понимая о себе достаточно многое, все-таки фонтанирую несвежей     копной собственных предпочтений - я люблю осень, а навалы снега, вырастающие зимней бурей, меня вовсе не пугают. Меня пугает вот это мирное, спокойное колыхание моря. Оно вкрадчиво скребется о камни. Оно манит тебя на глубину, подталкивает вдаль неумолимым течением. Внезапно наваливается ужас. Смывает моментально гордость за роющуюся червяком в черепе мысль. Начинаю сопротивляться ласковому душителю. Беспорядочно хлещу ластами по воде. Меня вновь прибивает к горячим камням. Хватаюсь за ржавую скобу. Сердце бешено бьется. Скала ненадолго становится родной, как мать. Пробивает догадка о сиренах, что соблазняли Одиссея морской пучиной. Меня только что звали к себе эти морские соблазнительницы. Ленивое колебание соленой воды - это немереная лохань слез, пролитых веками. Солнце траурно. Жарким светом освещает оно земное подземелье павших. Там, в глубине, скрыты чудовища, о которых мы не подозреваем, и солнце есть лишь оттого, чтобы хорошо было видно заплутавшему в коротеньких мыслях человеку, как из глубин вырываются циклопические существа, о которых успели забыть рабы электричества, но которые никуда не делись. Ждут своего часа.

Отдышавшись, ползу вдоль стены в расщелину. Мечтал об этой пещере давно. На море и в горах человека притягивает к себе дыры, пробитые ветром и водой, открывшиеся после столкновений тектонических плит. Лично у меня в пещерах то же чувство, как в те моменты, когда расковыриваешь раны. Ужасно говорить об этом, но холод пещерных сталактитов и сталагмитов ничем не отличается от потребности расковырять прутиком падаль, увидеть копошащийся клубок пожирателей праха. Люди вышли из пещер (будь то материнская утроба, будь то дыра в скале). Розанов (да и Сологуб) сожалели о случайном своем появлении на свет. Ему и там неплохо, заявлял Розанов о не родившемся человеке. Пещера - биологическая или каменная - верное подтверждение случайности жизни несчастного, к чему-то выползающего из дыр на свет.

Вплываю на резиновом бублике в этот тесный природный храм. Дыхание моря сюда доходит слабо. Вода и черна, и прозрачна. Неглубока, и сквозь неглубокий слой воды видны гладкие зеленоватые камни. Своды трещины скрываются в вышине. Темно, и чем кончается эта неизбежная спайка камня, не видно. Соскакиваю с круга. Глубина по грудь. Страх уходит, приходит «пронзительное чувство» опарыша. Вглубь расщелины. Дно гладкое. Глубина уже только по пояс. Солнечный свет ограничивается строгим остроконечным треугольником. В пещерах должно приходить чувство «первородины». И оно приходит. Замятин на закате дней своих написал же рассказ под названием «Пещера». В рассказе писатель не использовал глаголов, но древнее чудовище - мамонт мамонтов - у него имелось. Знал, что они еще явятся. Вслед за призывным воем сирен. Я передвигаюсь по влажному теплому брюху каменной громады. Я - глагол.

Между прочим

Между прочим, в страшном октябре 93-го года группа ученых и литераторов определила самое грозное противостояние Верховного Совета и президента Ельцина: «И «ведьмы», а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грозно оскорбляли народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать… Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной… демократии».

Этот текст подписали Белла Ахмадуллина, Василь Быков, Даниил Гранин, Дмитрий Лихачев (кто-то придумал, что это совесть нации), Виктор Астафьев. Был также беллетрист Приставкин, буквально в истерике билась актриса Ахеджакова.

21 сентября 1993 года, после выхода указа Ельцина №1400, я, тот самый тупой негодяй, с точки зрения Ахмадуллиной, принимал непосредственное участие в подготовке митинга напротив Дома правительства в поддержку осажденного Верховного Совета РСФСР. Делал я это вместе с Васильевым, Суховой и сотнями других патриотов, так называемых красно-коричневых, которых так ненавидел Даниил Гранин.

3 октября 1993 года у магазина «Шупашкар» собралась огромная толпа народа и не менее огромная толпа омоновцев и милиции. Митинг был очень строгий, сдержанный. Это опять же были те самые красно-коричневые, которых, как оказывается, ненавидел академик Лихачев. Я выступал. Помню, что после того, как сказал, что чувашская милиция отправилась в Москву на поддержку Ельцина вместе с Кубаревым, возле меня оказался заместитель министра внутренних дел ЧР (не помню сейчас его фамилию), который чуть ли не шепотом сообщил, что из Чувашии на поддержку Ельцина никто не отправлялся.

В ночь с 3-го на 4-е ждал всякого. Потом началась выборная кампания в Госдуму первого созыва и референдум по Конституции. КПРФ выдвинула меня кандидатом в депутаты Госдумы. Прекрасно понимал, что в Госдуму меня никто не пропустит (каким-то удивительным образом на 100 голосов меня обошла Бикалова). Но важно было показать, что вся страна перед Ельциным на колени не встала. Вместе с покойным ныне Витей Лошаковым и Сережей Осиповым в дождь и снег выступали на рынках, на улицах, во дворах, у магазинов. Рассказывали о том, что ждет Россию при Ельцине и его окружении. Из последних сил пытались убедить граждан, что за предложенный проект Конституции голосовать ни в коем случае нельзя.

Считаю, что в том тяжелом декабре 93-го я вместе с моими товарищами по горкому партии одержали убедительную победу. Уверен, в соответствующих организациях все фиксации наших действий и выступлений до сих пор хранятся.

В этом году 4 октября решил ехать в Ядрин. Это было мероприятие, посвященное памяти погибших защитников Белого дома. В Ядрине собралось около 100 человек. Всё – проблемы ЖКХ. Сказал о «черном» дне 4 октября. Особого энтузиазма упоминание не вызвало. Одна пожилая женщина сказала: Игорь Юрьевич, мы сейчас здесь, в Ядрине, как те депутаты в здании Верховного Совета РФ в 93-году. Не знаем, будет ли горячая вода и будет ли вода вообще. Жизнь – хуже, чем у осажденных.