July 27th, 2013

Сундучок зеваки. 120. О пользе не глаженых рубашек

Тип я эстетствующий. Первая ступень духовного развития. Есть и другие уровни. Бывал в тех «краях». Но предпочел вернуться. Вагнер там с Чайковским. Крамской с Брейгелями. В романтизме мне хорошо. Хотя и мрачновато. Разве плох Шелли или целая библиотека готических сочинений о привидениях, духах и неких безобразных сущностях, которые тебе ничего безобразного не делают? Игры с прекрасным - способ моего существования, ибо это самостоятельная организация жизни. Но «этики» там нет. Только собственные силы и рациональное их расходование. Зачем гладить чистую рубашку? Она под свитером, и окружающие будут видеть только воротник. Известный обманщик - тело. С первых прикосновений к нему оно начинает кровоточить, сопливиться, исходить слезой. В общем, умирать. Сознательно свалившийся на изначальную примитивность бытия, предлагаю правило: не глаженые рубашки, потертые штаны и рваные фуфайки - все это, соприкасаясь с телом, служит гораздо более надежной защитой от телесного умирания, нежели выглаженные брюки от Кайсарова, пиджак от Валентино, а галстуки и рубашки еще от какой-нибудь тухлой европейской заразы. Призываю - ходите не глажеными, неуклюжими, но идеально чистыми. Почему соль земли - крестьяне - ходят в мятых байковых рубахах, штопаных кальсонах и истертых тапочках? Они смеются над «интеллигентами» в шляпах и галстуках. Они курят «Приму» или махорку. Не оттого, что нечистоплотные. Нет чистоплотней человека, чем наш крестьянин. Одежда ощущается ими как естественная защита для тела, и в этой борьбе наглаженность рубахи не слишком важна. Беспорядок в одежде ближе к постоянному беспорядку природы. В природе нет грязного. Грязь - людское достояние. Жизнь, проистекающая из собственных сил, основана на учете «возможного». Возможность в нашей жизнюшке обретает значение абсолютное. Свершится ли «возможное»? Не столь и важно. Важно, что оно есть. И скрыто в умирающем теле. И, чем более мертво тело - тем больше манит нас «возможность». Некоторые впадают в детство (старческие памперсы, недержание речи, как недержание мочи, скромные радости древнего малыша, потребляемые вкупе с текущей слюнкой). Но некоторые превращаются в суровых метафизиков, и нет окружающим от них пощады. Мне приятна иллюзорность увлечения прекрасным. Пялюсь на собственную рожу и, что удивительно, нахожу в ней массу привлекательного. И пусть я, как субъект, в сфере прекрасных эмпирей есть просто глупая возможность. Младший брат великолепно рисует. Он дает мне иллюзию существования. Я благодарен ему. Брат не желает ничего знать об абстракционизме. Внимателен к передвижникам. Почти равнодушен к импрессионистам и буквально дрожит от восторга, увидев картины старых итальянских мастеров и графические рисунки Леонардо. Карандаш. Уголь. Сангина. Поэтому мы едем с братом в Рим, хотя я сижу среди альбомов с репродукциями французских академиков и все еще с недоверием отношусь к Родену. Собирался на выставку «Союза русских художников». Совсем уж решил, что не пойду, но ведь нельзя не учитывать - эти художники, как еще живые крестьяне наши, ходят в не глаженом и старом, привычном, но чистом-чистом. Тело их умирает медленнее, сознание гаснет не спеша (и уж куда медленнее, чем у идиотов из группы «Гражданская война» или объединения «Синие носы», совместно с человеком-собакой). На остановке - ярко-ядовитая рекламка. Некто Клементьев в броском алом пиджаке. С ним Любовь Афанасьева - в голубом и с огромными розами (тата палла юра¢сем). Афанасьева абсолютно счастлива огромными глазищами. Но Клементьев держит микрофон и мудро чем-то озабочен. Прямо под парочкой чувашских эстрадников кто-то приклеил серую фотографию печи для бани (ужасный пыточный агрегат). Номера телефонов - и почти все оторванные. Кому-то страшно нужен этот монстр, который продает неведомый сельский инквизитор. Печь раскалена и поджаривает снизу Клементьева. От этого он так озабочен? И, перейдя на другую сторону, понимаю озабоченность Клементьева с рекламной подругой. Стас Михайлов! Вот печь так печь. Ай, жарит, собака. Тут уж конкуренция не на шутку. В башке зашевелилось. Явился Карл Барт с его «Посланием к римлянам» (духовный кризис, безнадега есть та вертикальная трещина, благодаря которой божий свет проливается в потемки нашего приговоренного духа). В общем, свет явился, присутствие Стаса Михайлова стало нестерпимым, и пришлось немедленно нестись в музей - на так называемых «русских художников» из Союза. В гардеробе обедали. Пахло котлетами. Запах пищи проникал во все этажи здания (двести рублей взяли за съемку - отсюда и котлетки). Подтверждалось мое правило не глаженой рубашки: просто, хорошо, покойно. За окном нестерпимо сияние пушистого снега на морозе. В зале хорош Графов («Деревенский дворик»). Мокшин («К весне»). Дроздов («Хлеб войны»). Третьяков («Вид на Никольский скит»). Клюев («Остров Ольхон»). Подкопаева («Автопортрет с дочерью»). Керкодым («Зима пришла»). Куракса («Плес на Волге»). Великолепен Смирнов с «петровскими» полотнами (все-таки я прав, поселившись на эстетическом этаже). Прекрасно сработала Блинова (хорош «Портрет молодой хозяйки»). А вот идеология выставки - тухлая. Жестокие красноармейцы расстреливают бедных казаков, да дроздовцы обреченно бредут по грязной дороге на Москву. Даже имени художника-недоумка называть не буду. Тем более что и в живописном плане эти «идеологические» полотна - не очень. И, конечно же, попы и некие порушенные храмы. Но плакальщика-богомаза, все же, назову - Гавриличенко. И еще - Коппен. Выходил из музея, кончившего обедать котлетками. А запах-то остается (пусть во всем музее посетителем в тот день был только я). Не гладьте стираные рубашки!