June 20th, 2013

Сундучок зеваки. 96. Водка и мед

Под вечер ударил мороз, и в Козловку пришла тишина. Большой двор перед двухэтажным деревянным домом спокойно расстелился белым снегом, тускло поблескивающим сиреневыми искорками. С боков - убывающие чуть не до самой земли темные сараи. Скрип заледенелой тропинки. Никакого народа и только толстые голые деревья. Огромное лицо умирающей зимы почти что в деревне. Вечер совсем юн. Молода тьма, а на улицах - кромешная тишина, неяркие лампочки в жестяных колпаках, обжигающий покой воздуха, струящегося не от зеленой люстры, а из бездонного космоса. За весь день солнце жутко напугало сиянием, почти что весенним, голубизну неба, и посыпалась с карнизов крупная капель. А тут - мороз. Кто-то сказал - зима вернулась. Ответил - замерла в недоумении. Мороз не свидетельство силы. Сила - энергия - тепло. Мороз - недоумение. Замрешь, не понимающий, кровь не побежит по жилам - и замерзнешь. А когда мерзнет от удивления природа - здесь и мороз. Фантастический волжский городишко, и в голове вращается огромный сахарный кусок Чувашского художественного музея. Сердце собрания - конец. Первая мировая не за горами. А в чайной патифон, фикус, мордатый хозяин рыгаловки. Великолепная картина. Выдающаяся. В Чебоксарах - Кокель. В Казани - Фешин. Контраст между иссеченным по прямым линиям мясобойни у академика и американца Фешина. Раскаленная, округлая по всем направлениям, красноватая, как адов отблеск, обитель русского чая и водки, баранок и меда у Кокеля. Вы пили когда-нибудь холодную, вязкую водку, закусывая ее тягучим, янтарным медом? Вы задумывались, отчего, покинув Россию, обратно чаще всего возвращались именно писатели? Художники - рухнув в нищету - никуда не уезжали (Филонов), а уехав (Серебрякова), не возвращались уже никогда? Водка и мед. Масляная краска и чужбина. Угольная линия - и чужое небо. Наверно, подумается: Рахманинов воздух Калифорнии воспринимал так же, как Фешин, как Сикорский. Композитор в Америке почти не сочинял. Просто виртуоз. Музыкальная машина. Фешин же рисовал, пользовался успехом, деньги были. Но я не про деньги. Я про воздух. Когда боевой вертолет Сикорского заходил на цель где-нибудь в Техасе, он рубил винтами не воздух Америки. Он рассекал воздух России. Сергей Рахманинов отдал много денег Красной Армии. Сталин и Советы деньги не украли. Был построен боевой истребитель. Рахманинов знал - при Сталине деньги не стырят. Это святое. Красные понимали, что такое святое (я не о корыстных в вере попах). Путину Рахманинов денег бы жертвовать не стал. Человек отнюдь не красный по убеждению - знал про святое тоже. Чувство святого (откуда рождается чувство долга). Лица, пейзаж, цвет, свет - и чувства. Кокель из цвета и света порождал чувство святого и главный долг человека - долг жить. Но и отсутствие святого было таким же цельным, как грязный, пыльный пейзаж в «Евангилии от св. Матвея». Пейзаж, цвет, свет - и пустота. Никакого великого и святого. Только рев вертолетного двигателя на крутом вираже. Физически ощущаемый свист беспощадных линий рисунка у Фешина.

Бреду по залам музея. В Москве Архипов, Левитан, Касаткин, С.В. Иванов, Коровин - вот где Кокель. Здесь истинный лиризм страшного (крайнее выражение). Художники с поэтами чуяли (всё чуяли) раньше экономистов, социологов, политиков. Одинокая тоска ощущаемого ужаса. Мерно тикают ходики в пивной. Крадется ленивая кошка. Девочка вытянула губы к блюдцу с горячим чаем, а девушка с серебряным ножом чистит персики. Все куда-то пристально всматриваются. Даже Петрункевич и то будто бы читает, а на самом деле смотрит сквозь страницы в бездонную глубину. Заверещали, задергались слабые люди - пошли картины-истерики: красные квадраты Малевича, титанические крестьянки у Серебряковой и жалкий скулеж Альтмана с Шагалом. Водка и мед. А кто-нибудь задумывался - самое верное средство от ужаса лирическое переживание собственного «Я». Это - Тыняновский рецепт. Личность не бежит от ужасного. Она ужасное вбирает (мерзкое слово «сублимирует»). Глядишь - ужасное, втиснутое в границы напуганной душонки неизбежно превращается в тоску. Тоска - в печаль. Печаль - в грусть. Грусть - в лирическое настроение расставания. Как в «Солярисе» у Тарковского, когда станция совершает маневр, и все воспаряют в невесомости. Так вот Тынянов писал, что «Блок - самая лирическая тема Блока». Проще - решил мужик повеситься. Перед смертью решил выпить - выпил. Решил перед кончиной покурить - покурил. И решил не вешаться - жизнь-то налаживается. Вот тебе и лирическая тема Блока. Только мы-то в Чувашии. Здесь решили повеситься - повесятся. Кокель вдохнул воздух ужаса. Потом Овчинников, Ревель Федоров, Немцев, Миттов (с портретами Николаевых и Сеспелей) десятилетиями пытались выйти на берега спокойного озера под названием «лирический герой». У Мыльникова и Дейнеки получилось. У чувашских художников не вышло. Так же, как у Сеспеля. Болтается по всему светлому музею темный вопрос Андрея Белого - куда летим, над чем повисли, что с нами будет. Нужно готовиться к нежданному. Сегодня могу сказать - приготовились уже.

Между прочим

Между прочим, каждый месяц плачу деньги в «Водоканал» на Центральном почтамте. Над сотрудником, который принимает коммунальные платежи, висит большой рекламный плакат, сообщающий, как Почта России надежна в деле доставки гражданам пенсий и пособий. Далекий Север, чукотская бабушка с внуками, бабушке в руку суют деньги. Чукотские внуки заискивающе улыбаются бабушке - видимо, ждут гостинцев. На пожилой чукотской женщине - затрапезный махровый платок, синий рабочий халат, в которых школьная уборщица обычно моет полы.

Казалось бы, убожество и нищета, и пенсии малюсенькие, независимо от того, кто их разносит - Почта России или черт лысый. Долго думал: где же здесь рекламный эффект? А в последний раз до меня дошло наконец - обычно чукотские бабушки такого вида курят трубку (Гарик Сукачев) и пьют кое-что (певица Ваенга). Если учесть, что они едят мороженую рыбу и пьют раскаленный крепкий чай, то можно представить, какие в реальности у них зубы. Чукотская бабушка с рекламного плаката смеется во весь рот - аж зажмурилась. И зубы у нее, как у 16-летней девочки - белые, ровные, крепенькие. Каждый зубик, как ядрышко.

Глянул я на зубастую чукотскую бабушку - и подумал: хорошая организация Почта России, если по дальним чукотским селам она разносит пенсии, позволяющие на первоклассном американском уровне поддерживать потрясающее зубное хозяйство.

Мелочь, но приятно

С утра лил дождь, дул сильный ветер. А на березах - молодые листочки. Крепкий банный дух разносился по стадиону «Спартак» с каждым крепким порывом ветра. А тут еще и рабочие, увидев, что я катаюсь по беговому кругу, неторопливо вышли чистить глину, которая осталась после прокладки труб. Эти пресловутые трубы закопали только вчера (наконец-то!). Мелочь, но приятно.