June 17th, 2013

За сундучком. 80. Все на своих местах

Чайковский – с раннего детства. Мама. Диск-гигант с «Временами года». Классе в четвертом музыкалки исполнял на рояле сам. Музыкальный комбайн «Беларусь». Валяюсь на полу. «Щелкунчик». Потом партийные съезды. Стальные, бодрые голоса дикторов с отчетами о постановлениях партии и правительства. Фоном – Первый концерт Петра Ильича для фортепиано с оркестром. Не только музыка советской власти (как я ее понимал), но музыка России, Родины. Уже после – в университете - заездил диск с Шестой симфонией. Чудилось - про мою душу плачут скрипки. «Заездил» одну пластинку – не выкинул. Тут же купил вторую (на конверте Петр Ильич – фотография 1891 года – время пианистки из Нью-Йорка Адель Аус дер Оэ). Потом была и третья пластинка, которую прокручиваю изредка на вертушке высшего класса для винила. Все нормальные люди знают: винил (не затертый), ламповый усилок, классный проигрыватель, совершенно особый звук. В редкие (мои!) праздники в том же режиме “Genesis” - “The Lamb Lies down on the Broadway”, “Deep Purple” – “Made in Japan”. Есть рабочий вариант Шестой – компакт-диск, его хоть на компьютере, хоть в машине, хоть на домашнем кинотеатре.

Шестого мая – подарок мне лично (и не понятно, с чем связанный) – в консерватории «Фатум», увертюра, первый концерт си бемоль минор для фортепиано с оркестром, симфония №6, си минор «Патетическая». Дирижер Дориан Уилсон из Штатов (тут – совпадение, о чем – позже). А почему позже? Недавно было легкое потрясение – моя музыкальная приверженность России – Первый концерт впервые был исполнен в Штатах. 1891 год – и не просто на каких-то задворках. Произведения Чайковского давали жизнь великолепному концертному залу – Карнеги-Холлу. Легендарность этой концертной площадки началась с произведения русского композитора. Чайковский: особо приятное впечатление произвел Эндрю Карнеги, обратившийся из телеграфного мальчишки в одного из первых американских богачей. Главное – остался простым, скромным. Симпатию к Чайковскому выражал странно - хватал композитора за руки. Утверждал, что Петр Ильич король современной музыки. Вздымая вверх руки, показывал величие творца и русской музыки, при этом поднимался на цыпочки для выражения полноты чувств.

Концертом дирижировал американец. Притом, что я собирался (впервые!) прослушать эту чудесную музыку вместе с В. Было неспокойно и хорошо. Последний день в Ленинграде, и не вколотить в скорые часы как можно больше впечатлений не мог. После многочасового исследования альбома Маркина с репродукциями Пергамского алтаря (воспроизведенного Шпеером в Нюрнбергских триумфальных постройках). После долгих сопоставлений Советского павильона и павильона Германии на Парижской выставке тридцать седьмого года очень захотелось чего-то древнего и обжитого человеком.

В. после гульбищ в Выборге и Царском Селе в последний день был со мной. Он совершал в Русском музее дежурный обход Брюллова, Репина, Поленова, Сурикова. Лично я нашел его сидящим напротив огромного полотна Семирадского. Ходил по обширной выставке старинных русских светильников (от храмов двенадцатого века до модерновых изысков начала двадцатого). Нетерпение от встречи с любимыми произведениями странно усилилось от сопоставлений (по памяти) картин Артура Кампфа и Оскара Графа («Афродита» и «Венера и Адонис») с Псалтирью от 1424 года, которая была помещена на чугунной тумбочке среди корявых подставок под толстые церковные свечи. Было заметно – толстая бумага замусолена пальцами где-то до сотой страницы. Остальные – не тронуты, не распухли от нечистого сала и пота человеческих пальцев. Темная истертость начала абсолютно совпадала со страшными гравюрами Ханса Лиски «Железнодорожный отряд» и, особенно, «Под Ленинградом». От этих несовместимостей в итоге стало легче, и я входил в блистающий зал филармонии, как именинник. Ряды кресел – словно соты. Пожилая публика в нарядных платьях, шарфах, платочках, шалях медленно шевелила телами, усаживаясь. Сквозь анфилады просвечивали тяжелые алые шторы. Гудение голосов, как звук деловитого темного роя. У многих в руках – цветы. Оставалось до начала полминуты, а В., который побежал купить сигарет, все не было. Когда вышел толстенький, старенький дирижер-американец, В. тяжело плюхнулся на соседнее кресло. Успел – и на душе стало легко. Фантазию «Фатум» (посвящена Балакиреву) молодой правовед Чайковский, уже окончивший консерваторию, зря посвящал Балакиреву. Милий Алексеевич: сама вещь ему не нравится, она не высижена, писана на скорую руку. Петр Ильич был убежден, что это лучшее из написанного им до сих пор. Но Ларош: бессвязность, разрозненность формы, разорванной частыми паузами – тягостное впечатление. Кюи: произведение с загадочной концепцией. А что писал и говорил о Первом концерте милейший друг Антон Григорьевич Рубинштейн? Повторять не хочется. Жизнь нам сокращают больше всего не враги, а друзья. Антоша сделал из Пети маньяка бездарного, который отвлекает никчемной писаниной достойного мэтра. Одним словом – составитель дребедени.

В перерыве, шелестя обертками, половина обладателей букетов рванула к сцене. Солиста – молодого мальчишку Изотова – обильно снабдили розами, и они вместе с Уилсоном, чуть не роняя цветы на пол, тяжело удалились за кулисы под гром аплодисментов. Краем глаза смотрел на В. – он хлопал искренне, отчаянно.

«В симфонию эту я вложил, без преувеличения, всю мою душу» - это Петр Ильич о Шестой симфонии. Ларош: медленное угасание жизни героя. И теперь уже Балакирев – что должен был перестрадать человек, чтобы написать подобную вещь! Февраль-август 1893 года – работа над последним музыкальным произведением. Июль 93-го – Кембридж, звание доктора музыки. 16 октября 1893 года – исполнение Шестой. 25 октября, 3 ночи – смерть П.И. Чайковского от холеры. После этой музыки все в моей душе встало на свои места.