May 31st, 2013

За сундучком. 67. Время, осыпавшееся сухим скрипом

Дом (московский) Меншикову, в Лефортове, строил Фонтана (прибыл в Россию вместе с Трезини). Семь лет Фонтана в Москве. 1710 - в Питере. Здесь, Меншикову, - уже дворец. Видно, не ужились в одном месте Трезини и Фонтана (генеральный план застройки Санкт-Петербурга принят от Трезини). Фонтана - в Швейцарию, а оттуда прислал Шеделя. Просеку для Невского проспекта рубили пленные шведы. Меншиков бывал в столице редко (военные действия в Литве, Курляндии, Померании, Голштинии. С Петром бьется при Полтаве, добивает шведов уже у Переволочны). Крепостных - десятки тысяч. Васильевский - в собственности (в также города Почеп и Ямполь). Ижорский генерал-губернатор. Тут еще - стройка Питера. Так что приезды - изредка. Стройка самого большого, в начале XYIII века, дворца в городе на Неве - скорее, скорее! Могли бы привезти и мрамор. Некогда. Шедель раскрашивает папье-маше. Пристань - деревянная, но крашена под гранит. Огромный (до Малой Невы) сад.

Почти девять лет ездил мимо западного (двухэтажного) крыла меншиковского пристанища в университет. Дворец - красный, пыльный, страшно усталый (одни юнкера долбали ножищами по дворцовым лестницам несколько десятилетий, да еще советские курсанты). Нынче - окна вымыты, блестят. Пыль со стен стерта. Ходят иностранцы. Под ногами скрипят гладкие доски первого этажа. Кухня. Каменные печи. Полка с медной посудой. Тикают настенные часы, а в центре, на полу, в белую и черную шахматную клетку, огромный деревянный ковш. Двуручный и пустой. Роскошный кабинет с гобеленами по стенам (и с розовой ножищей колосса) на первом этаже. Петр - бывал. Оттого рядом с кабинетом - мастерская. Большой токарный станок и шкаф с собственноручными изделиями великого ростом царя (Александр Данилович был чуть-чуть пониже росточком - 196 сантиметров). С Петрушей любили друзья выпивать в ореховом кабинете (под окнами - Нева, у пристани покачивает на волнах гондолы, обитые изнутри зеленым бархатом). Первый этаж - мощный, с надежными сводами и белыми колоннами. На втором этаже (помимо орехового кабинета) - большой зал (там Петр принимал иностранных послов).

Меншиков - лицо узкое. Усики. Длиннокудрый парик. Таков в старости был Д'Артаньян (кажется). Белые изразцовые плитки. Голубые рисунки. Изразцов - тысячи. Все рисунки - разные. Картины висят на широких голубых и красных лентах. Паркет в рисунках, напоминающих зубцы часового механизма. Никаких завитушек и неясностей. Деревянный набор - как бой часов. Дубовые столы. Стулья, обитые узорчатыми тканями. Медные чернильницы. Белые писчие перья. Бой часов - тонкий, серебряный. Клавесин на тоненьких ножках в беломраморной зале. Кстати, на первом этаже, до комнаты с одеждой и корабликом, - выставка переносных печурок. Сердце европейских жилищ. Суть западной цивилизации: тепло и огонь можно переносить из комнаты в комнату (нынче - масляные обогреватели). Легкомыслие в отношениях с огнем. На Руси же печки - ого-го! Не натаскаешься.

Население - не прыгало в легкомысленном угаре. Сидели сиднем. Грелись - философия Ильи Ильича Обломова. У нас и пьют так - солидно: стаканами и бутылками, а не рюмочками-граммульками. Что такое пьянство? Это трепетное подчинение огню, жертвоприношение. Пьющий сжигает себя изнутри. Чем быстрее сопьется, тем полнее и конкретнее жертва (разницы нет - на работе или с горя, все одно - сгорел). Во дворце Александра Даниловича печи - бело-голубые и пузатые. А стаканы, из которых они с другом Петрушей заливали внутрь себя жертвенный, жидкий пламень - вот они, с позолотой и огромны.

Долго смотрел на стершийся золотой узор там, где губы пьющего плотно обхватывали край толстого стекла (да еще и толстостенные штофы). Человек - по-задорновски - чело века (если огонь в неподъемной печи, литр водки в ночи, а весной кричат грачи). Чело ли века француз? Испанец ли - укрепление природы? Тикают в пустом доме английские, немецкие, французские часы. Тускло светятся сквозь массивные стекла медные части навигационных приборов. Наклонившись, снимаю войлочные тапки на грязных резинках, выдаваемые на входе. Ноге - прохладно. Твердо упирается она в расчерченный паркет. Идти легче. Представляется морозный вечер. Меншиков шумно сбрасывает у входа овечий тулуп, сапоги на меху. Тускло горят свечи. Матушка - толста и в душной кацавейке. Рука - на изразцовую печь. Потом - плотно - спиной. Потом снова - красные руки. Блаженство давно умершего человека. А часы тикали и тогда, как сегодня. Сухая работа ходиков дробила разогретый печным огнем воздух. Он опадал на деревянные полы геометрическим узором, а потолок покрывал изразцовыми квадратиками.

Между прочим

Между прочим, с товарищем недавно заехал на заправку «Татнефти», что расположена на Вурнарском шоссе. На лужайке, раскинувшейся перед заправкой, - слепленное из гипса огромная изображение белого барса. Прямо как с герба Татарстана. Подумалось: как далеко зашла дружба народов. Татары нам барса из Казани, теперь – слово за нами. Видимо, мы должны приехать в Казань и там засадить одну из заправок веточками чувашского хмеля.

Я, правда, сомневаюсь, что кто-нибудь разрешит нам заняться хмелеводством в центре Казани. Но так уважаю дружбу народов, что надеюсь: и нашей веточке хмеля в Татарстане найдется место.

Мелочь, но приятно

На пересечении улиц Декабристов и Калинина, напротив чулочно-трикотажной фабрики, стоит высокий мужчина и играет на скрипке. Конечно же, надеется на то, что проходящие мимо граждане пожертвуют денюжку. Но надеется так робко, стеснительно. На тротуаре стоит маленький пластиковый стаканчик. Проходя мимо, увидел, что денюжка в стаканчике есть.

А вчера наблюдал такую картину: к музыканту подошли две девушки лет 18 и просят: дай поиграть. И мужчина скрипку дал (между прочим, играет он неплохо). Девушки пытались пиликать, но недолго – ничего не получилось. Однако в стаканчик они положили не металлические, а бумажные денюжки. Надеюсь, что это были 50-рублевки, а не червонцы. А надежда, как известно, умирает последней.