May 30th, 2013

За сундучком. 66. Белый - не раньше ли Джойса?

«Был день чрезвычайностей. Он был ясен - заискрилось все, что могло только искриться: петербургские крыши и петербургские шпицы… Лак, лоск и блеск» - таков был утренний Питер, когда Аполлон Аполлонович Аблеухов изволил подняться с постели (ослепительно белые простыни, вдруг взлетевшие с кровати).

У мамы простыни не такие белые, как у Белого в «Петербурге». У нее они старые (кое-где в аккуратных заплатках) и удивительно мягкие. В Питере все отходит с души - оттого спишь долго, без снов. Мама это знает. Не шумит, но когда часов в одиннадцать выбираешься из-под толстого одеяла, с гигантских подушек - плотный завтрак готов (особенно хорошо пахнут внушительные котлеты с макаронами).

Лак, лоск, блеск - в одном, на соседней крыше. Недавно окрашена коричневым, могла бы и не сверкать, но солнце не яростно. Оно - свирепо. Мнет и давит железо, тяжело сползает в тень двора, и чудится: тонкий металл изнемогает, гнется, и сквозь его коричневую коросту выдавливается густое масло света.

«Железо темное, но сияет не коричневым, а тем, чему и название дать нельзя. Солнце показывает силу», - говорю брату. Брат выводит на плазму финские фотографии. Хельсинки - тот же Выборг (чуть больше). Памятники русским царям да дядьке Маннергейму. Тающие сугробы, подернутые черным. Черные деревья. Уползающий в залив темный лед. Зажатые в тиски бетонных причалов яхты.

«Скучный город, - вещает брат, - да платят неплохо». Финны любят русских, если те не пьют. Сами же выпивают крепко (в наших палестинах). И почему-то учатся рисовать, считая (на полном серьезе) Репина финским гениальным художником.

Канал вдоль новой Голландии - блеск и лоск. Лак пропал. Свежий ветер, и прозрачная вода топорщится малюсенькими волнами, словно терка для моркови. Каждая чешуйка отражает солнечный свет яростно. Чем она меньше, тем сильнее отражение, волны будто замерли (лоск), отражаются друг в друге (блеск), но вода - свежа (и, естественно, нет лака).

Военно-морской музей (что ограбили). В «Петербургском художнике» - Теняев. Тоже любит лак, лоск, блеск, но только крымские (а когда-то писал серьезные картины).

Белый рояль. Кожаные диваны. Никого. Вообще. Пьем чай, кладем на столик сто рублей (да я пишу некие гадости в «Книге отзывов»). Брат - на работу. Мне - воля.   В. уехал к Т. (и, видать, очень неплохо, любовно, ночует - а как же! - почти два года прошло). Ноги выбрасываю перед собою с озорным вызовом свободы. Хочу - носок вверх («козлиные» кроссовки - помните?). А можно поскрести пяточками по асфальту.

Вторая линия Васильевского пуста - лишь щебечут неторопливо (можно сказать, вяло) невидимые птицы. Метров десять даже протанцевал, нескладно подпрыгивая, в прискоке ударял одну, тяжелую, ногу о другую (хроменькую). Остановился. Представил прыжки хромого дядьки. Подумалось - вот человек, лишенный любви и тяжести. «Это все оттого, что у них нет понятиев» (Белый, сапожник Бессмертный). Четыре часа свободного времени. Я - не спешу, назад, туда, куда люди страшно спешили. Спал ли когда-нибудь Доменико Трезини (праздные вопросы на пути к Меньшиковскому дворцу)? Тяжко: столкнулись воля русских (с их же талантом) с беспорядочностью закоренелой стихии. Великолепные сады (после реставрации - в Летний сад) вместо болот и кривых берез. Николай Гумилев: умные люди в Питере XX века столь развиты, что Европа (а ее он знал хорошо) кажется провинцией. Андрей Белый (Бугаев) - Джойс («Улисс»). Конечно же, Белый (не он ли проложил дорогу дублинскому сочинителю?). Троицкий собор на Заячьем. Меньшиков - первый градоначальник. Деревянный домик Петра. Артиллерийский цейхгауз. Петр, указ - не падать народу перед ним на колени, чтобы не испачкался в грязи. Схватка шведского генерала Майделя с русскими войсками Романа Виллимовича Брюса. Адмиралтейство (строили корабли). Опять Майдель. Снова дали отлуп. Но уже Крюйс. Головкинский бастион. Бастион Меньшикова. Каторжный двор. Трезини создает проекты типовых домиков горожан («хрущевки» петровской поры). За 300 лет городской истории - 293 наводнения. Насыпной грунт. Осушение болот. Искусственные каналы, по которым пошли грузы - лес, кирпич, цемент, железо. Помощники Петра - Шереметьев, Головин, Апраксин. Там, где когда-то был второй Адмиралтейский канал - нынче улица Якубовича. На тротуаре - рекламки фильма «Великий Гэтсби». На столбах - реклама: старичок Ковердейл и весьма древняя «Белая змея». А подруга Ричи Блэкмора по его, блэкморовским, ночам - уже состарилась. А ведь недавно была молодой. Ричи же - и вовсе ветхий. Все - в Питере, не в Риме (старые люди плохо переносят жару и безденежье). Городская канцелярия. Начало освоения Петроградской стороны. К Трезини присоединяется Леблон. Летний дворец Петра в Летнем саду. Первый зимний дворец. Екатерингофская резиденция. И, вот он, дворец князя Меньшикова. Скорее туда. Не был двадцать лет.

Между прочим

Между прочим, на стадионе «Спартак», возле глубоченной траншеи, прорытой дней 10 назад, началось определенное шевеление. Часам к 10 утра группа молодых рабочих из фирмы «Старатель» приволокла к краю ямы динамо-машину. Если ее завести, будет вырабатываться электрический ток.

Полчаса спустя появился еще один рабочий, который нес циркулярную пилу по металлу (кажется, называется «болгаркой»). Стало понятно: собираются подготовить трубы к укладке в траншею, потребовалось некоторые из них укоротить. Часам к 11 прибыл огромный подъемный кран. Известно, что час аренды такого оборудования стоит очень и очень недешево.

Молодые люди крайне неторопливо начали дергать за веревку с тем, чтобы завести динамо-машину (причем сам электрогенератор и пила «болгарка» были то ли грязные, то ли пыльные, в общем, имели крайне непрезентабельный вид). Рабочие дергали и дергали за веревочку, динамо-машина заводиться не хотела.

Какой-то пожилой дядька тяжело вздохнул, отошел от труб на зеленое футбольное поле, снял кирзовые сапоги, снял толстые шерстяные носки, снял рабочую куртку с надписью ООО «Старатель». Оставшись босиком, по пояс голый, мужчина раскинул руки, поднял лицо навстречу солнышку и блаженно замер, загорая.

Динамо-машина неожиданно завелась. Один из молодых рабочих резво подхватил болгарку и успел наполовину отпилить конец от дной из труб. Динамо-машина снова прекратила работать, болгарка замерла. И снова ребята дергают за веревочку, пожилой загорает.

Подумалось: в гигантских производственных коллективах, может быть, и сохранились службы, которые следят за уровнем производительности труда. А в разных мелких фирмах? Да еще если рабочие прекрасно знают, сколько хозяин фирмы реально получает денег, и если, не дай бог, они осведомлены о том, что в денежном отношении лично им ничего не светит, то какие же здесь исследования, позволяющие улучшить и ускорить трудовой процесс?

И еще почему-то подумалось: в Китае операции с укладкой труб, по объему равные тому, что необходимо осуществить на стадионе «Спартак», были бы выполнены часов за 6, если не меньше. А в Чебоксарах, на втором по величине стадионе города, все это тянется долгие дни, стоит крайне дорого, если учитывать деньги, которые выплачиваются за аренду строительной техники. А реальный хозяин фирмы (строим-то капитализм!) несет огромные убытки. И тоже, видимо, не совсем понимает, почему он до сих пор занимается строительной деятельностью. Может, вот она – одна из бед современной России? Люди, проживающие в ней, – и рабочие, и их хозяева, собственно ничего не строят – ни капитализма, ни социализма, а находятся в некотором промежуточном состоянии и ждут, когда кто-нибудь им объяснит, зачем они вообще живут на этой земле.

Мелочь, но приятно

В России среди людей, занятых хоть какой-то трудовой деятельностью, - следующее разделение: на крупных и средних предприятиях, включая госслужбу, образование, здравоохранение, трудятся 30 млн. человек. Это предполагает какую-либо организацию труда, наличие профсоюзов, возможность отстаивания собственных интересов. То есть это те люди, которые хоть как-то организованы в рамках производственных и иных процессов. Остальные: так называемые экономически неактивные – 18 млн. человек, ищут работу – 5 млн. человек, существуют случайными заработками – 9 млн. человек, трудятся в теневом секторе – 13 млн. человек, представляют малый бизнес – 12 млн. человек. То есть две трети экономически активного населения никак не организованы. Говоря традиционным языком, они представляют собой мелкобуржуазную массу, люмпен-пролетариат и откровенных гопников. Это как раз те люди, о судьбе которых взывают к депутатам, представителям исполнительной власти, заявляя: а что вы сделали для народа? Депутаты и чиновники вполне законно спрашивают: а что вы имеете в виду под «народом». Вопрос отчасти имеет под собой основание. Ведь гопники, люмпены, домохозяйки и мелкобуржуазные элементы – великолепная среда для возникновения, к примеру, фашизма, а также иных идеологических извращений, которые трудно было представить еще в середине 20 века (как вирусы свиного и птичьего гриппа). Эта среда порождает какие-то немыслимые, древние формы зарабатывания себе на жизнь.

На улице Якимовской на всех столбах объявление: «Копаем все!» Некая бригада готова копать ямы, траншеи, колодцы, вскапывать огороды, да хоть целые поля – лишь бы платили. Работа простая – руки и лопата.

Повеяло чем-то родным. Я ведь сам из этой среды – и не гопник, и не пролетариат. Мой дед по отцу, покойный Иван Васильевич, еще до Великой Отечественной начинал землекопом. Ходили от деревни к деревни, рыли ямы, колодцы, погреба. И вот выясняется, что уже в 21-м веке профессия возрождается. С трепетом жду, когда по берегам Волги пойдут бурлаки, в больших деревянных чанах начнут замачивать шкуры зверей кожемяки, а маляры будут не просто красить заборы, но и выполнять художественные вывески. Для сапожника рисовать сапог, для пирожника – крендель, а для зубодера – выдранный зуб.

Один знакомый сказал мне, что нынче в селах Чувашии продается пятизвездочный навоз, а еще встречались объявления о реализации евронавоза. Как хорошо! Повеяло народным, онучами повеяло.