May 23rd, 2013

За сундучком. 60. Тибр - река не судоходная

Тибр - не судоходная река. Сена приветливо несет в своих водах разноцветные кораблики. Горят огни, играют оркестрики. Крадутся по беспокойным просторам Невы плоские, хлопотливые катера. Публики полно. Холодный ветер. Люди кутаются в плюшевые одеяла, и свежий ветер с Балтики пытается раскачать приземистые суденышки. Тщетно. Что-то такое ползает в Темзе. На Потомаке. Мутный Тибр перебит шумными порогами, как берцовая кость. Мозг вытекает из разломов, и оттого римская река болезненно зеленовата. Слава богу, не воняет. В начале апреля. А что за запахи в Риме в знойном августе?

В «Римских каникулах», после драки на плавучей танцплощадке Грегори Пэк, вроде бы, бултыхнулся в мутную воду. Сейчас режиссер швырял бы актеров в Тибр с великими предосторожностями.

В древности - не лучше. Ромул и Рем предпочли молоко дикой волчицы, нежели слегка загнившую воду. Унылая римская лоханка убивает половину приятных впечатлений от вечного города. Компенсация - беспрерывные ряды сувенирных лавчонок, в которых полазили с братом. Принцип - ничего китайского. У меня до сих пор перед глазами негашеные марки Ватикана. Голубовато-серые. Зеленовато-белесые. Папы римские всех сортов и - Собор святого Петра. Дорого. Не удержался - купил две штучки. В церковных лавках Ватикана купили деревянные малюсенькие распятия: жене, матери, девушкам, с которыми тружусь. Папа освещал. Хоть и католический, но все-таки христианский деятель. Серебро. Бронза. Медь. Колокольчики. Иконки. Иконы. Иконищи - в богатых окладах. (В катакомбах Каллисто купил уже не деревянные, а железные распятия). Четки. Ладанки. Складни. Очень красивые (и самые разные) пасхальные яйца. Блестят пронзительно и написано: Сваровски. Бесчисленные изображения святых. Там, где продаются магнитики на дверки холодильников, - попроще. Можно - магнитики-фотки, а можно - магнитики-рельефы. Вылеплены (и миниатюрны) все архитектурные редкости Рима. Размышлял - не взять ли мне изображение фонтана Треви. Но кто его знает? Итог: Собор святого Петра да статуя Лаокоона. Итог богатый - набрал безделушек. Хватило для всех. Брат (по работе нужно) тоже присматривал. Поначалу - по пол-литра «Лимончелло». Не солидно. Взял изумительные по тяжести стеклянные кубики. В кубиках непонятным образом висит в центре, будто белыми паутинками выткано, изображение площади святого Петра. Уж точно - не из Китая. Средний брат (что остался в Чебоксарах) просил - только не китайское. И большое. Например, майка с видами Рима на груди, размером ХХХ. Женщинам - платки. И чтобы тоже было ясно - загранично, итальянско, не китайско. У станции метро Сан-Джованни - рынок под открытым небом. На улице вешалки на колесиках: сотни платьев, юбок, курточек. На широченных лотках разложены кофточки, майки. Не менее широкие лотки завалены бижутерией. Индийский лоток - металлические слоны, многорукие божки Шивы, толсто запутанные переплетения медной проволоки - в итоге набедренные пояса. Большие и маленькие кальяны. Арабские лавчонки, в них шкатулки с цветными камушками, маленькие подносы и тарелки с чеканкой и затейливыми узорами. В полутьме закутков, сделанных из плотных тряпок, хоронятся мужики. Никто не обедает на рабочем месте лапшой «Деширак». Бижутерией и ремнями, тяжелыми слониками и шкатулками торгуют в основном мужики. Смуглые, курчавые и, вроде бы, итальянцы или арабы. Но тряпками торгуют негры. Платки либо висят в ряд, либо огромными кучами навалены в коробках. Негры сначала даже лежащие в коробках тряпки суют за дикие деньги. Однако (всюду!) в Италии нужно торговаться. В итоге цена съезжает неимоверно, почти до копеек. Товар в Италии стоит денег (или совсем не денег). Он стоит человеческого времени - кусочков жизни, единственного «простого продукта» (Пушкин), что имеет для человека реальную стоимость. Негры жадно рвут твое время. Дух дикарей не умер. И если они не могут пожирать тела поверженных противников, они с наслаждением пожирают живую плоть человеческого бытия. Идиотская мелочь может отнять у тебя времени на сто тысяч. Есть люди, которым нравится, что пожирают время их жизни - на бессмысленной работе, во время пустейшего отпуска и здесь, в процессе глупейшего торга из-за ерунды: цветных камушков, пестрых маечек, прозрачных платочков. Над торговыми рядами стоит гул. Рынок погружен в процесс препирательств по поводу стоимости всего и вся. Здоровые парни с Ямайки дымят чем-то сладким. С лавки струится сизый дымок. На парнях шерстяные полосатые мешки-береты. В эти мешки, безобразными опухолями свисающие с голов, напиханы пучки косичек (волосы плюс какие-то пыльные веревки). Ямайцы торгуют, якобы, чаем и кожаными безделушками - мешочками для табака, мелких оберегов и амулетиков, с тонкими коричневыми шнурочками. Полосатые мешки-береты, пестрые рубашки - все при них. Брат яростно торгуется. Брызжет невидимая кровь. Меня ею забрызгало. Не могу торговаться. Еще этот сизый дым. «Торгуйся ты, - кричу брату. - Я больше не могу». Пулей вылетаю из цветных ворохов галстуков - платков - кофточек - маечек. На противоположной стороне улицы - кафе. Литр газировки. Сижу. Жду. Появляется брат, словно побывавший в бою воин. Доволен, как случайно выживший. В одной руке связка цветных платков всем нашим женщинам. В другой - куча маек. Надписи - Рим, Да Винчи. Картинки - Витрувианский человек. С лицом усталого ветерана брат хрипит, впившись в бутылку с холодной газировкой: «Три икса для Олежки не нашел. Но есть два с половиной, думаю, сгодится. Не рассиживайся. Нас ждет Колизей».