May 19th, 2013

За сундучком. 56. Я б простил, если б помнил, за что

Из Неттуно - рано. Выскочили у Римской оперы (там, как и вещала реклама - Верди, «Травиата»). Что-то опять из эпохи Муссолини под пальмами. От 15 до 18 процентов население Рима ценит Бенито. Говорят: «Если б не связался с полоумным Адольфом, продолжил наводить порядок - и страховая, и пенсионная системы, строил дороги и здания - был бы молодчина». Перед оперой - маленький табор: нищие старухи, двухколесные тележки, тюки, перевязанные веревками. Тихо скрипят голосами старых смоковниц. Солнце вновь не светит, а лепит в глаза. Потрепанные временем бесконечные стены. Мох и маленькие кустики между ветхими кирпичами. Кирпичи - в клеймах. Ниши. Свечи. Мозаика собрана в образы Девы Марии. Марию душат букеты из увядших роз (несколько дней, как кончились пасхальные выходные). Виа Мерулана. Автобусы - зеленые и красные, второй этаж без крыши. Пестрые туристы, фотоаппараты, цветное небо. Целую мой «Люмикс». Говорю: «Ты у меня маленький, да удаленький. Кино - на всю жизнь. Интересно же будет, когда сдохну. Спасибо, техническая штучка-дрючка. Поднимаешься и опускаешься вместе с моим дыханием, а внутри хищного объективчика бьется мое сердце».

Неожиданно - музей Востока. Уже закрыт. Задний дворик. Статуя. Пьяненький сторож (итальянский чоповец). Добренький, старенький, толстенький. Ломаный английский: «Би хэппи», - и щелкает нас с братом на цифру. Площадь святого Джиованни ин Латерано. Латеранский дворец - территория независимого государства. Не пьяненький сторож, а мрачные дяди в черном. Белая египетская стела. В храм попадаем с площади святого, а главный вход с противоположной стороны, но об этом узнаем позже, после того, как огромное сооружение выплевывает наши, обсосанные плотным святым пространством, тщедушные фигурки. Вновь золото потолка, драгоценный цветной бисер, вбитый узором в потертый пол. Роняю монету в два евро - специально! - и долго слушаю, как в вышине, от одной беломраморной статуи к другой, перелетает нежный звон дешевого металла. В центре - простенькие черные стулья. Деревянные загородки и огромные исповедальные кабины. Стульчики, как муравьи, дисциплинированно тянутся, словно загипнотизированные к чудищу - к гранитному алтарю. Колченогие подставки из металлических трубок. На них - огромные плазменные телевизоры. Экраны горят ярким, не здешним светом - ничего не показывают, нервно дергаются, выплескивая в полутьму красные и зеленые вспышки. Монахи францисканцы (босиком, грубые рясы с белыми веревками и капюшонами) беззвучно шевелят губами. Просят, чтобы в телеприемниках небо стало вновь голубым и мелькали бы ангельские крылья. Тщетно. Грубо льется ало-зеленый хаос. Один смотритель говорит Мише по-английски: «Поезжайте на кладбище, в катакомбы. Там еще есть душа христианства. Автобус №218». Вдруг резкий смех сотрясает Мишиного советчика. Почти грохочет под неласковыми сводами. Не служитель. Какой-то ненормальный. Подпрыгивает на одной ноге. Штаны грязные. Разговаривает сам с собою. Про нас уже забыл. Мы же запомнили - 218.

Баптистерий Константина. Недавно в телеке Михалков клялся и божился - истинный Константин. И оленьки с острыми рожками. И пчелы летят на грушу. Великолепный орган Сан-Джиованни ин Латерано (кафедральный собор города) торчит в мозгах, корежа и сдавливая в черепной коробке восьмиугольное (разделенное порфировыми колоннами) пространство крещальни. Сам крещальный сосуд раньше блестел, ныне темен и грустен. Будто бы хорошо послужившая печка-буржуйка (слово «каллисто» скребется ржавой вилкой в памяти - ах! Да! Каллисто! - название кладбища, что сообщил нам ненормальный в храме). Устал. Ложусь на пол баптистерия и упорно снимаю маленькую золотую пчелку у самого основания красно-бурой колонны. Брат ходит по боковым приделам баптистерия. Там остатки фресок IY-Y веков, да осколки мраморных колонн. Груши, золотые пчелки, старое железо и тонкие оленята. Словно из сказочного леса, выходим из заведения, где три раза окунали с головой младенцев в прозрачную воду: во имя отца, и сына, и святого Духа. У ворот - вылитый наш брат Олег. Ужасно толст, синие необъятные джинсы, темная куртка и аккуратно подстриженная бородка. Сметает большой метлой воду из луж на проезжую часть - пока были в баптистерии, ливанул короткий, сильный дождь. Солнечные лучи даже не успели запутаться в водных струях, а уж и струи перестали низвергаться с высоты. Автобус. Подростки - их много и все отчего-то дико орут. Детей в Италии балуют. Многого не запрещают. Многое позволяют. Например, орать, как полоумным. Не ведают, что неприлично. Штаны с себя в толпе стянут - и так же будут орать, делая свои дела, что и в одетом состоянии. Проникаем в тишину кладбища. Каллисто. Прямая аллея между огромными полянами, покрытыми изумрудной травой. Древние кипарисы ввинчиваются в умытое ярко-голубое небо, будто плотный, темно-зеленый дым. Хорошо и отдельными голосами выпевают свои нежные песенки невидимые птицы. Пышная сирень - белая и уже облетает, развеивая вдоль древних построек волшебный запах родины. На входах в подземелье странные кресты без Иисуса, рыбы, упертые носами друг в друга, да в одном месте жалкий барашек, грустно свесивший голову. Я бы простил зло, если бы помнил, что это было зло. А не помнишь (слабость), то и прощать нечего (тоже - не признак силы).