May 18th, 2013

Сундучок зеваки. 94. Политпросвещенное пение

Не брился, не мылся. С паровоза - на работу. Там Мешков с товарищами, несмотря на оживление последних недель (война с «Коммунальными технологиями»), так и не смог унять зуд резвой щетины. Бумаг свалилось - как снегу в последние дни. Шел с огромной фотографией старых Чебоксар - поскальзывался, прикрывался гибкой основой черной картинки от ветра - избы, лед на Волге да сплавленный лес в Чебоксарском затоне. Спешил, между прочим, на Яклашкина. Мэтр разошелся не на шутку - обещал концерт концертов. Там и Моцарт, и Римский-Корсаков, и Рахманинов. Концерт концертов в последнее время приходится наблюдать все чаще - сможет ли Яклашкин предложить что-нибудь более оригинальное, чем госсоветовские спевки и сольные номера. Мутило от усталости, но так и подмывало испытать диковинное: позавчера большой зал Московской консерватории, сегодня - большой зал Дома политпросвещения в Чебоксарах. Дом знаний марксизма демократы отняли незаконно (надо бы и заплатить за имущество), но коммунисты добрые. Добрее усатого Адольфа. Адольф Шикльгрубер вопил: больше индивидуальной свободы (сектанты), водки, табаку и… музыки в русские деревни. Вальсы, польки, оперетты, музыкальные водевили - один столб с рупором посреди черных труб и бесконечная музыка чародея Штрауса. Чебоксарские ленинцы, оказалось, не жадные. Вместо серьезных знаний - серьезная музыка. Филармония. Зал, конечно, никак не приспособлен для оркестровых выступлений, но теплилась надежда - эти, которые чужое любят хапать на халяву, переоборудуют храм политпросвещения в храм искусства. Куда там. С партийных времен ничего не изменилось. На бледно-зеленых стенах начала восьмидесятых до сих пор сохранились бледные следы от фанерных планшетов, на которых размещались обкомовские методички. Сюда бы Говорухина для съемок второй серии эпохального антисоветского фильма «Так жить нельзя».

Вопреки всему маэстро Яклашкин убеждал - так жить можно. Зал почти полон. Мужиков маловато - даже вместе со мной. Женщины бальзаковского возраста и матери с малыми детьми. Сотовые телефоны предусмотрительно выключены, но малышню отключить невозможно - к концу первого отделения ерзают, шепчутся, громко вскрикивая. Когда исполняли «Испанское каприччио» Римского-Корсакова, и разошедшийся маэстро тряс седой шевелюрой, звонкий младенческий голосишко вскрикнул на весь зал: «Кто этот дядя?» Оглянулся - в трех рядах от меня озорной малыш пальчиком указывал на маэстро в черном фраке и настойчиво повторял: «Кто это?» Мамаша прихватила любознательному мальчишке рот рукой. Тяжелая капля (при этом холодная) упала на мою лысую макушку. Потом еще и еще. Мелкие брызги полетели в сторону. Рядом сидевшая дама резко дернулась от меня, прошипела: «Мужчина, вы сумасшедший. Зачем брызгаетесь?» Вместо ответа молитвенно поднял глаза к потолку - трещины, свернувшаяся в трубочку древняя зеленая краска, виднеющийся штакетник. «Это не я, - ответил тетеньке. - Это Марксовы слезы». Соседка отпрянула, а я периодически стирал с лысины капли носовым платком. Пышная ведущая, музыковед Ильина, рассказывала о валторне. Некто Семенов, выпускник ЧГУ, играл концерт Моцарта на этом инструменте. Все четыре концерта у меня в фонотеке имеются. Семенов был откровенно слаб. Музыкальный текст воспроизводил неуверенно (да еще на таком грустном инструменте, каким является согнутая в крендель труба). Семенов высок, строен, но в лице имел некоторую тяжеловатость (особенно выдающимися были челюсти). Несмотря на рельефную внешность, весь концерт тянул в одной звуковой тональности - ни громче, ни тише. Звук трубки-загогулины и вовсе свернулся, ушел в утробу и выходил без задора, неохотно: надо что-то делать со слюной. Семенов и сделал (то ли сплюнул, то ли сглотнул). Усиленный микрофонами, глюкающий выхлоп прозвучал как выстрел. Яклашкин, дирижируя, начал подпрыгивать. Его шевелюра (точь-в-точь как у Бон Джови) раскинулась в свете софитов. Открылся огромный рот, и, в азарте, маэстро стал похож на старого индейского шамана, впавшего во время камлания в экстаз.

Снова Ильина. Зрелая женщина на домре. Всем телом обхватила малышку, округлую тренькалку. Усилия огромны. Чтобы выбить из коротких струн рассыхающийся водопад звуков мелкого игольчатого пошиба, нужна огромная физическая сила. Женщина (Иванова) очень старалась. Навалилась в очередной раз на махонькую звукоструйку - струна лопнула. Искали запасную домру. Мамаши начали запускать на сцену малышей с цветами. Пацаны и девчата, не наученные старшими, кому дарить букеты, растерянно бродят между оркестрантами. Разобрались - у кого инструмент больше или более блестящий - те и получили цветы. Например, дядя за толстым барабаном и парень с огромной трубой. Морис Яклашкин не получил ни цветочка. В порыве (показалось, что дирижер слегка обиделся) кипящего чувства покинул сцену.

Во второй части концерта играл Михайлов из Казани. Рахманинов. 3-й концерт для фортепьяно с оркестром. Люблю слушать Рахманинова - самого русского из композиторов. А вот 3-й концерт самый «никакой», лирически отвлеченный и бессодержательно мощный. Одним словом - «великолепный». Казанский доцент Михайлов оказался замечательным музыкантом - тянул концерт вперед, на рояле, который не был подстроен под оркестр (валторна, ведущая лирическую партию, в отдельных местах, на полтона была ниже партии рояля). Это было слишком заметно. Нервничал профессионал Яклашкин. Чувствовал это и пианист. Похож он был на постаревшего Д'Артаньяна - спокоен и весел. Рояль рычал, все разошлись не на шутку, прихрамывающий оркестр все же успевал за летящим звуком Августа Ферстера. Огненную комету великолепной музыки успел поймать за хвост азартный Морис. «Д'Артаньян»-Михайлов вышибал искры из клавиш. Оживились скрипачки в оркестре. Тела их напряглись, как у истребителей, готовых к взлету. Неистовствовал маэстро. Копна волос металась по лбу. Рот стал широк до неприличия. Глаза горели, а ноги выделывали на дирижерском возвышении нечто немыслимое. Кончили. Зал встал в овациях. На сцену побрела малышка с метелкой букетика. На лысину упала последняя тяжелая капля. В фойе встретил министра Ноздрякова. «Как, и вы здесь, Игорь Юрьевич!» - с нескрываемым удовольствием воскликнул министр. А где еще мне быть, старому меломану?