May 13th, 2013

За сундучком. 52. Мы лишь собираемся жить

Маркс (начитавшись о Флоренции): Италия первая капиталистическая страна. Флоренция расцвела при Медичи оттого, что крестьяне, частично или полностью, освобождены от феодальной зависимости. Ремесло и зачатки мануфактурного производства. Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола - мэтры Флорентийской Академии (прокладывали путь Эразму и Лютеру). Но что делал там ремесленник, чулочных дел мастер Джелли («Причуды Бочара»)? Фичино внимал проповедям Савонаролы и собирался уйти в монахи.

С братом проскочили мимо доминиканского монастыря на площади Сан-Марко (росписи Фра Анжелико, который был монахом этого монастыря вместе с Савонаролой). Не успели и в церковь Оньисанти (Гирландайо расписывал стены обители, в частности, изобразил флорентийца Америго Веспуччи, в честь которого Америка получила свое название, там же похоронен Боттичелли).

Накануне, вечером, попали на митинг, что устроил один из кандидатов в мэры Рима. Выступали энергичные женщины, крашеные блондинки. Четко. Громко, как распорядительницы борделей в фильме Феллини «Рим». Мощный диапроектор транслировал на стену Колизея итальянский флаг и воинственные лозунги. Уже тогда, под вопли партийных теток, в душу начало просачиваться тревожное предчувствие Флоренции. С утра - идеальная дорога. Холмы. В низинах - туман. В полях - бурая трава. Обширные кучи навоза. Поля залиты водой. Может, это плантации риса? Параллельно автотрассе - железная дорога. Мчатся скоростные поезда. На вершинах холмов маленькие городишки, вшпиленные в туман колокольни. Попадаем в туман. Из тумана: неопрятные заводы, что дымят (цементные, асфальтобетонные?). Тяжелые грузовики «Ивеко». Бедные кварталы. Плоские, крупноблочные дома. Но - чисто (не как в Неаполе, и никто не сушит на веревках подштанники). Неожиданно - солнце. Разлилось по крышам. Рыжий город в тяжелых плитах солнечного света лениво повернулся к нам своими высоченными колокольнями. Кто-то сказал: Флоренция всплывает, как лучшая и неотъемлемая часть из окружающих холмов. Черта с два. Дороговизна земли (оттого неимоверно узкие улочки) - в 70-ти километрах от столицы Тосканы местный «Манхеттен» Сан-Джиминьяно, и высокомерие местных, пораньше избавившихся от «свинцовых мерзостей» сельской рабской жизни. Но тут же - новые, невиданные мерзости. Высокомерие основано на «флорентийской тайне» (на стенах мраморные плитки - цитаты из «Божественной комедии» Данте). Чувствуешь (если, конечно, чуть-чуть начитан), куда попал. Чувство вины - что ж ты такой убогий, когда вокруг все великие? Бродский: «Это красивый город, где в известном возрасте просто отводишь взор от человека и поднимаешь ворот». Не просто отворачиваются - десятками падают в обморок (синдром флорентийского туризма) - от чрезмерной измученности прекрасным. С братом в обморок падать не собирались. Носки высохли. Подошвы кроссовок надежно цеплялись за камни мостовой. У нас был план - как за четыре часа и в Уффици побывать, и, как говорится, «добро наживать». Кстати, при выходе с темноватой и подслеповатой Виа Калимала (а я мечтал как раз увидеть мраморную плиту, вдавленную на том месте, где сожгли Савонаролу) резко зазвонил сотовый. Чебоксары. Средний брат Олежка: «Что делаете?» - спрашивает. «Балдеем. Идем по флорентийской улице к Меркато Нуово», - отвечает Миша старшему. Средний - младшему: «Помнится, там рынок хороший. Привезите фирменную, не китайскую, майку. Рим или Флоренция на груди. Размер - американский, три икса». И в конце: «Рад за вас, братья. Хотел бы шагать рядом с вами».

Во Флоренции не видно китайцев. Ни в Риме, ни во Флоренции ни разу не побывали в подъезде обыкновенного жилого дома. Двери наглухо закрыты. Все. В «Риме» у Феллини послевоенные двери распахнуты. Жильцы по-соседски сидят огромными компаниями в уличных кафешках. Пьют. Поют. Детишки читают похабные стишки и писают на тротуары. Так вот - о других «свинцовых мерзостях» - просто все двери закрыты, а открыты те, куда входишь, заплатив евро. Вот когда поползла с плеч тонкая римская кожица - когда подумалось о леонардовском «Сфумато». Не на картинах. В реальности. О котором писал Макиавелли - о роде Медичи и их способе править. Федька Каторжный - Верховенскому: «Вы человека придумаете, да с ним и живете». Макиавелли: «Толпа всегда более склонна хватать чужое добро, чем защищать свое, и легче возбуждается расчетом на выигрыш, чем страхом потери». Паскаль: не думаем о настоящем. Настоящее - не наша цель. Наша цель - будущее. Мы не живем, но лишь собираемся жить.

Между прочим

Между прочим, Паустовский очень любил Пришвина. Вечером читал очерк Паустовского об этом замечательном писателе и думал о том, что скоро настанет период мошкары и комарья. В последние годы никто не занимается обработкой берегов рек и заболоченных мест специальными химикатами, уничтожающими комариные личинки. Кровососы уже жрут людей и в городах.

Паустовский же в очерке о Михаиле Пришвине размышлял о так называемых «реках цветов», которые появлялись в полях на месте бурных весенних потоков. И вдруг среди прекрасного текста довольно грубая проза, которая современным жителям Чувашии покажется высокой поэзией. Паустовский пишет: «Я недавно заметил в заливных лугах на Оке, что цветы местами как бы собраны в отдельные пышные куртины, а местами среди обычных трав вдруг тянется извилистая лента сплошных одинаковых цветов. Особенно хорошо это видно с маленького самолета У-2, который прилетает в луга опылять от комарья мочажины и болотца». Во как! В поля! А текст написан сразу после Великой Отечественной войны.

Мелочь, но неприятно

По делам бываю на улице Гузовского, в доме №30. Что за несчастный дом! На первом этаже чуть ли не пар клубится. Видно, затоплен подвал. Когда открывал железную входную дверь, заметил: с внутренней стороны она покрыта мелкими капельками влаги. Уже и управляющая компания у этих домов сменилась, а в подвалах все равно сыро.