May 12th, 2013

За сундучком. 51. Шрековский осел

Боккаччо: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть». Любому грамотному: Флоренция - Венеция. Лучше - Флоренция. И - съездив - делаешь и не жалеешь. Население - восемьсот тысяч. Площадь истории и культуры - бесконечна. В XXI веке человеку более ценен опыт Флоренции, чем Рима (при названии Чебоксары - смех!). Оттого, что - Микеланджело, Леонардо, Боттичелли, Веронезе, Гирландайо, Липпи (Филиппино и Филиппи), Роббиа (Андреа и Лука), Мазаччо, Альберти, Фра Анджелико, Донателло, Учелло, Микелоццо, Гиберти. Козырные карты - на выбор: Макиавелли (из квартала Санто-Спирито, что за Арно). Данте. Галилей. Богатенькие Медичи. Сотни, а то и тысячи художников, архитекторов, поэтов стекались в этот тосканский городок на холмах, на берег желто-зеленой своенравной речушки. Ибо главное: извлечение западного культурного корня - банки и банковская система. Данте (поэт) или Макиавелли. Все же: Макиавелли. «Государь», «История Флоренции», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». На экзамене по западной философии, в 82-м, отвечал Кисселю философию эпохи Возрождения. «Государь» Макиавелли. Спорил с профессором о Никколо - социальный механик или великий художник (весьма гордый), который рассматривает государство как объект искусства. Академия неоплатоников в садах Ручеллаи. Тут же - «Артель Котла» (Андреа дель Сарто) и харчевня «Белый кабан» возле церкви Сан-Спирито, недалеко от дома Макиавелли. Флоренция - полное соответствие гению Макиавелли. И Брунеллески. Великий тосканец сто лет спустя писал своего «Государя», после того, как поднялся над холмами потрясающих размеров храм Дуомо. Город обдирает романтическую кожицу Рима, иллюзию новой жизни (на неделю), что подернула кровоточащие раны славянско-чувашского человека. Киссель (друг Горфункеля) говорил: предпоследняя глава «Государя» - восстание против судьбы и воли Божьей - лишь как смутный намек. Доводы в пользу текучести и неопределенности времени. Доводы против правила: государь должен поступать сообразно требованиям момента или цель оправдывает средства. Человек ни плох, ни хорош. Его суть – убогая половинчатость, или где-то поблизости. Вся машинерия флорентийской социологии, весь руччелаевский банковский расчет - устройство, подобное часовому, - в «Библии» западного, холодного мышления - в «Государе» подвергается самим же автором глубочайшему сомнению. Киссель указывал на макиавеллиевскую «Мандрагору». Влюбленный: ради любви готов умереть. Ничего не страшно. Следовательно, могу совершить любой чудовищный поступок, по силе равный смерти. На пути к кончине все возможно - в том числе и бесчестие. «А кто уговорит духовника?» - один герой «Мандрагоры». Другой - «Ты, я, деньги, общая испорченность». Может, Достоевский тайно почитывал Макиавелли-драматурга? Флоренция сдирает с тебя кожу, тупым лезвием историографа рода Медичи. Лезвие бездны, на край которой поставил человечество Никколо - вот вам идеальное государство, весьма печальное в этическом плане, а вот вам человечишко, вброшенный в объятия частной жизни (Макиавелли ничего не писал о других великих, живших в этом супермегаполисе человеческого духа, но он также ничего не пишет ни о своей жене, ни о детях). Данте романтичнее Никколо, а значит, творчество поэта носит более прикладной характер.

Флоренция была с утра. Накануне, поздно вечером, когда пропал №1, возле гостиницы «Юниверсал» крутились проститутки. Узнаваемы по намеренной вульгарности коротеньких юбочек, высококаблучных красных туфель, чулок-сеточек. В неуютном номере - беда. По первому каналу какой-то особый (для заграницы) набор дряни: Якубович с идиотами, Петросян с придурками, а баба, что играла у Рязанова в «Бесприданнице», вместе с подругами-хабалками, все кого-то женит. Учителка английского. На руках и плечах татуировки. Вульгарна, как бутылка из-под «Жигулевского». Читает бредятину под видом стихов собственного сочинения. Ей в суженые предлагается некто тяжело больной, из Нижнего. У эрзац-жениха дергается лицо, обнажаются крупные зубы, как у осла из мультика про Шрека. Словно «жених» неожиданно, бурно и бесшумно хохочет над татуированной розой. Той, что может стать его женой. Но это не смех. Это обычное. При этом мучающийся от нервного тика также читает грустные стихи о любви, ведет глубокомысленные беседы под непроизвольные челюстно-лицевые выверты. Бабы-ведущие ржут. Несчастный инвалид знает - издеваются. Но на телеке. Когда еще увидят его инвалидную рожу. Брат от изумления от такой мерзости замирает с куском сыра во рту. А Флоренция была только на следующее утро. И кожу с меня сдирать было легко.

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 57)

Брат Олег, побывавший в Бахчисарае за два дня до меня, заявил, что его больше всего потряс не сам Бахчисарай, и даже не монастырь, а крепость Чуфут-Кале, располагавшаяся выше по ущелью. Туда он добирался в одиночку. Жена Лена и дочка Аня настолько устали, что решили остаться возле храма, в тени и прохладе, рядом с длинными прилавками, на которых стояли разнокалиберные банки с крымским медом.

Collapse )