April 27th, 2013

За сундучком. 42. По фунту на брата

Умерший в слоях пепла не отпускал. Мясо сгнило. Кости истлели. Окаменевший пузырь остался. Пузырь накачали жидким гипсом, разбили окаменевший пепел - явился слепок человека. История про Гвидо и рыбку пеццони (XII сказка об Италии). О терпении: помнить - это значит понимать. Про отца, которого разбило о скалы. Его поймали в бушующем море с переломанной спиной. Череп разбит до мозга. Часть мозга из раны вымыло. Серые, в красных жилках кусочки в глубокой дыре. Ощущение страшного испытания - музеи Ватикана. Вазари описал почти всех великих. Гипсовый остаток человека в пепле. Неаполь - и страшные остатки мозга в черепе (Максимыч, разъедаемый тубиком, не мог навеселиться). И - пепел Средневековья. В нем махонькие пузыри вольного духа. Пузыри залили грубыми предпочтениями и похотливыми стремлениями к гармонии. Появились чудовищные слепки человеческих «великих» - Микеланджело, Рафаэль, Да Винчи. Великие сами наполовину пепел и прах. Чудо - пятьсот лет прошло, как Гирландайо сказал о четырнадцатилетнем мальчике - ему нечему учить этого мальчонку-гения. Тяжелый пласт пепла человеческого восхищения, зависти, чувства бесцельности собственного существования. Этот тяжкий пепел отработанного человеческого называем «прекрасным».

Ночь в Риме после Помпей. Набережная Тибра. Ожидание встречи с Микеланджело бросает на неприбранный берег. Спускаемся с братом по склизкой, мраморной лестнице. Тропинка, серая грязь. Грязь чавкает так же смачно, как блестит прибрежная трава под светом зеленого фонаря. Расхристанные кусты. Тихо шумит упорная вода. Тропинка - возле берега и склоненных под напором воды кривых деревьев (тощие, зеленоватые, чуть ли не наши осины). Нависает мост. Тепло и сыро. Аммиачно пахнет человеческими испражнениями. Веревка. Тряпье и - сохнет. Во тьме вырастает брезентовый полог. Просвечивает слабый огонь. Край полога неожиданно откинут - грязная страшная рожа с переломанным носом. Опухший, старый мужик. И - ужасный, покореженный нос. Таким уродом мне отчего-то представляется Микеланджело - лучший из людей. В юности бездомного лупил Торриджано (а ведь были друзья). Дядька рычит, брызжет слюной. Гнилые зубы редки. У меня - тоже. Оскаливаюсь не доломанными остатками. Рычу в ответ. Брат, что-то поняв, тянет меня за рукав куртки обратно. Рык мужика стихает. Длинная трава. Смятые кусты. Мокрые деревья.

С утра - солнце, теплынь. Шумят машины. Пасха кончилась. У администратора, на стойке, проспектики выставки машин Леонардо. Какая-то Рома Сегрета и выставка древних рукописей вперемешку с бородатым лицом благородного Верди: «Травиата» в филармонии. «Хорошее лицо было у Верди, грустное», - ласково размышляю в столовке (дали горячую яичницу и жареные куски тонко порезанной ветчины). Вновь: булки, йогурт с собой. Голова медленно отходит от сна (там, в спящем разуме, остался силуэт Березовского. Он во сне собирался вернуться в Россию, для этого собирает команду журналистов, а я в этом зверинце главный). Слепые улицы Рима. Видно только вперед и назад. С боков - узко, а стены выпяливаются в небо прямо из-под носа. Вылетаем на Капелла Систина. Вход за стены Ватикана - в час. Два часа в запасе. Одинокие, до безобразия высоченные пальмы (словно тощие манекенщицы). Накрапывает дождь, и лошади, запряженные в легкие брички, понуро склонили головы. Решаем с Мишей не покупать пончо, а честно мокнуть под теплым крупным дождем. Справа - огромных размеров, сырого, сероватого оттенка, стена католического государства. Наши кричат - смотрите, какая огромная очередь. Дикие туристы. У нас - группа. Нам заказано, и мы войдем с другой стороны, не будем мокнуть в очереди. Галдящая толпа. Лавчонки. Неожиданно - серый оскал высоченных колонн. В узком просвете между стен видна часть колоннады собора Святого Петра. Будто бы гигантское чудовище сомкнуло клыки-цилиндры и вдруг издохло. Мощь серого оскала чувствуется, хотя до площади Петра еще довольно далеко. Вдруг - резкий блеск среди булыжников. «Ага!» - кричу я, поднимая из мелкой лужицы монетку в пятьдесят центов. «Ну!» - вскрикивает Миша через десяток шагов. Подбирает с мостовой, сует мне в руку. Монетка стоимостью в один фунт. Обсуждаем находки: все бросают монетки в фонтаны, чтобы вернуться в Питер или Рим. Здесь сам Рим подбрасывает монетки в фонтанчики наших жизней. «Это значит, Рим желает нашего возвращения», - произносим мы с братом. А зачем мы нужны этому городу? А зачем я нужен Березовскому? Кому, кому? - переспрашивает Миша, уловив мое бормотание. Отвечаю: вспомнил про одного покойника. Хлюпнула под ногами лужа. Не заметили. Колоннада, разинули рты, вывалились на площадь. Это Рим чавкает, вкусно пережевывая наши серые, в красных прожилках, мозги. Хлюпает. Засасывает. Скоро мы истлеем, и рядом с нашими тоненькими косточками обнаружат 1 фунт и 50 центов.