April 24th, 2013

За сундучком. 39. «Мама» с Капри

Гора. Вроде, Везувий. Нет, Везувий огромный. И рядом еще горная махина. Еще гора - и снова теряется вдали, не превратившись в легендарный вулкан. Экскурсовод рассказывает в стиле «Караван историй». Схема: сначала была бедной. Богатый, но уродливый старикашка. Совет подруги - и вот старикан уже муженек. Сильно любит. Но, бедняжка, довольно быстро умирает. Красавица одна. Начинает пить. Почти опускается. Но (о, счастье!) - снова любовь. Простой слесарь (машинист, водитель грузовика). Продюсеры. Новые фильмы. Расцвет увядшей славы. Так наша дражайшая старушка испекла историю по Софи Лорен, Бриджит Бардо. Затем, отчего-то, Франция - труженица Шанель. Между       шляпок, булавок и пахучих жидкостей вырисовывается легендарный профиль Мастроянни. Вроде, был и Феллини. Пытаюсь примерить силуэты судеб известных итальянцев к очертаниям холмов и гор, что сплетают узоры по обеим сторонам дороги. Веселость и мягкость мужских характеров подходят к линиям великолепного пейзажа. Резкая, даже грубая, словно кровавый рубец, черта Шанель к приморским росчеркам никак не подходит. Постройки все чаще. Небольшие заводики. Блестящие металлические башни. Ослепительно белые ангары, к которым сбоку, как толстые черви, присасываются прицепами гигантские грузовики «Ивеко». Неспокойная сладость юга. Беспричинная радость старости. Об этом хорошо у Висконти – монолог старого князя в «Леопарде». Покойно в октябре, в сосновом бору. За Волгой, когда воздух прост, чист, холоден от грядущей зимы. Над Неаполем синева воздуха буквально забита сложностями, тайными очертаниями и намеками жара. Брюллов и его Юля Самойлова - переплетение влюбленных на небесах - вот силуэт Апеннин - беспокойный, наполненный грядущим несчастьем. Жирный пепел вулкана. Тучный накал любви между тем, кто талантлив, но одинок, к той, что прекрасна, но глупа. Самойлова - на балу с приемной дочкой. Голая - Вирсавия. На черной лошади - «Всадница». В итоге Карл растерзал прекрасную Юлю, швырнув ее, оглушенную, на мостовую гибнущих Помпей. Сам - в Питер. Росточек махонький. Сапожки на высоченных каблучищах. Каблуки цок-цок по пустынным коридорам питерской Академии. Никому не нужен, хоть и страшно знаменит. Профессора не дают. Болезнь. Снова дорога от Рима до Неаполя. Смерть на чужбине. И долгая, счастливая жизнь пышнотелой Самойловой. Выстроилось: Брюллов - веселый, сквозь печаль Мастроянни - Тонино Гуэрра - Феллини - трогательный оркестр из клоунов, бодро вышагивающих по цирковой арене.

Арена Неаполя раскручивается. Котловина с бесчисленным количеством кубиков-домишек. Краем котловина тонет в бледно-зеленом море. Айвазовский. Щедрин. И - Капри. Ничего себе, островок! А еще - Искья. С Неаполя видны каменистые, обрывистые берега Капри. Лодки. Яхты. Огромные морские лайнеры. Спираль дороги засасывается к сердцу котловины. Распахнуто все, но прежде всего, глаза. Кубики домов превратились в веселые сооружения с садиками и целыми маленькими парками на крышах. Желтые, светло-коричневые, синие, красные, бордовые стены, словно рубашки для пляжа, с короткими рукавами. Огромная черная чаша стадиона. Команда «Наполи», в которой доживал свой футбольный век Марадона. Якобы неаполитанцы до сих пор обожают аргентинца. Окна - распахнутые белые жалюзи. Ни ветерка, и белье, развешанное для просушки под окнами, над окнами, между стенами домов, неподвижно наволочками, трусами, рубахами, кальсонами. Глупости про Святого Януария. Вижу - старая тетка по веревке тянет на четвертый этаж корзину. Из корзины торчит молочная бутылка и белая булка. Резко врывается простор моря и почти близкий Капри. Грозно дремлет громада Везувия (хищник, разомлевший на солнцепеке). Несутся мотоциклы. У машин покореженные бамперы. Кто-то шепчет - прижимайте сумки. Жулики рвут с мотоциклов. Хитрый Пешков. Понимал легкую революционность несерьезных жителей Италии (и Иосиф Виссарионович любил Пальмиро Тольятти, и Никита Сергеевич предпочел «Фиат»). Можно ли представить хмурый волжский ноябрь без желтенькой «копейки» на разбитой дороге? Знаменитые «Сказки об Италии» Максимыч начал с описания забастовки трамвайных вагоновожатых. Книга, писатель, но и все, что вокруг писателя и книги, - великолепная реклама, чудесный пиар. Бунин - в восторге. Смидович - рукоплещет. 1906 год. Итальянцы рады (тайна неожиданного слияния народа - толпа укладывается на рельсы рядом с вагоновожатыми). Из этого секретного братства - учение Антонио Грамши. Тяжелым русским революционерам неизменная легкость итальянской решимости - по сердцу. Просто Горького власти просили переехать из Неаполя на Капри, чтобы не революционизировать восторженные толпы неаполитанцев. В России, в морозном сумраке, рвет шрапнелью тела рабочих и студентов. А в Италии - пусть революция будет праздником, а не бедой. И Горький решает власти не тревожить. Сорок минут - и вот он, остров императоров, Капри. Гоголь. «Мертвые души». Рим. Пешков - Монна Марианна - роман «Мать» (да и Васса Железнова тоже мать) - Капри.

Между прочим

Между прочим, дыхание кризиса ощущается. Приехал бы раньше, лет десять назад, в Чебоксары Леонтьев? А теперь – и Леонтьев, и Аллегрова, и певцы хора Турецкого. Ради корочек хлеба оживилось традиционное российское жульничество. Казалось бы, давно это было – «Ласковый май» (десятки составов этого коллектива одновременно поют в десятках разных городов) и хитрые глазки толстяка Разина, устроившего все это непотребство. И вот снова – и Юра Шатунов, и Разин мечутся по просторам великой Родины. В Чебоксары едет некто Дэн Балан. И лицо у этого Дэна чем-то напоминает Диму (Билана). Ясно же, парень на схожести имен и фамилий пытается завлечь на свой концерт простодушных слушателей. А покопай серьезно – и выяснится, что никакой он не Дэн и не Балан, а какой-нибудь Вася Козлов.