April 23rd, 2013

За сундучком. 38. Ели воздух

На сон - часа четыре. В семь автобус уходит в Неаполь и Помпеи. Нам, чувашам, собственно, в Кастель-Нуово (местное самоуправление) - и несколько часов неаполитанского бродяжничества. Из-под крахмальной простыни - свежесть окна (этаж четвертый, распахнуто окно, синь неба). Тихо, и чирикают воробьи - при отличной акустике утренней улицы громко, радостно, суетливо. Еле встал, едва разогнул колени. Страшно ноют икры, но до посадки - полчаса. Капуа (почтовый служащий). Жил-то в Неаполе, а родился в Одессе (хит всех южан «О соле миа»). «О соле, о соле миа…» - дурным голосом ору я и, раскачиваясь, как зомби, продвигаюсь к умывальнику, чуть не свернув биде. Не пил, а голова утратила глубину извилин. Мозг отвердел. Еще немного - и его желтый блеск можно будет сравнивать со слоновой костью бильярдного шара - столько в башку было напихано накануне. Рим надувал бедную голову, как воздушный шарик. Голова не выдержала. Ради сохранения основных функций (слух, зрение) - перешли на аварийное освещение. Впереди - Неаполь. При мысли о встрече с веселым морем, от затылка к вискам, идет волна боли. Похмелье абсолютно трезвого. Максимыч - Горький. Друг Леонид Андреев и их (обоих) подозрительная жена. Вот кто устраивается лучше всех - Пешкова в Неаполе. Книппер лет семьдесят в Ялте. Бунин. Брат прислушивается к воробьям. Губки вытянуты. «А что! - громко вещает он. - Ничего вино. Никакого похмелья. Неаполь. Везувий. Караваджески. Нам нужны в Неаполе музей Каподимонте и Археологический музей». Шумит хлопотливо душ, обливаюсь ледяной водой, в голове постепенно разделяется кость от мыслящего киселя. В холле пусто. Издали звенят чайные ложки. Буклетики обновлены. Теперь не Гергиев, а дизайнер Брандт, огромный универмаг Еурома-2 (When art meets shopping и голые девчачьи ножищи), римская опера и выставка, посвященная Де Сика. Убогий шведский стол - мясо съели, яичницу съели. Разбавляем молоком кукурузные хлопья с черными, высохшими сливами (мюсли). Жрем по четыре упаковки земляничного йогурта и безмерно пьем великолепный кофе из блестящей огромной кофеварки. Одно капучино с булкой. Второе. Слизываешь молочную пенку с верхней губы. Эспрессо - и темно-коричневый терпкий кипяток охлаждаешь малюсенькими пирожными с взбитыми сливками. Булочки и банки с йогуртом - в карманы. А потом - в серый рюкзак, который Миша таскает за плечами уже лет пятнадцать. В автобусе №1 и №2 отсутствуют. Только женщина (№7), №4, №2 да мы. Еще - №5 вместе с непонятно откуда появившимися туристами из другой тургруппы. Джованни, ухлопанный в первый день до небесного величия, - такой же небритый и мрачный. 7.15. Тетка-пулемет открывает огонь. Ее стрекот, кажется, режет верхние ветки апельсиновых деревьев - сыплются на тротуар, лопаясь и брызгая соком рухнувшие оранжевые плоды. Кажется, своей речью раскаляет она мостовую, и та, умытая ночью поливальными машинами, дымится. Рим уходит, закисая в бедности и мусоре. Развалины. Великолепные дома центра. Тихие улочки в сочной зелени - буржуа-середнячки. Бедная молодежь. Панельки. Как наши хрущовки. Частные домушки. Целые улицы трейлеров, в которых ютятся то ли арабы, то ли беглые южане. Сарайки из кусков фанеры и жести. Палатки и шатры из тряпья. Высокая серая стена кладбища. «Кипарисы, - вскрикивает автоматическая дама. - Деревья покоя и вечного отдохновения». Великолепное шоссе. Сначала еще ничего - обзор пустынен, а солнце даже не достает до далеких гор. Но дорога постепенно начинает петлять (плавно, еле заметно). Поле покрывается мелкой зеленью. Вспучиваются холмы. И вот уж подползают ласковые, не грозные горные кряжи и отроги. «Скоро привал», - русскоговорящий ящичек. На вершинах гор лепятся удивительные городишки. Встречаются два огромных супермаркета - Ашан и Спар. Неожиданно понимаешь, что солнце светит уже вовсю - ярко и торжественно. Окончательно проснулся боженька - вот и наводит важность и великолепие на утреннюю образину земли. Усилия не проходят даром. Горные вершины будто сами исходят плотным, ясным светом. Лучи бьют и от снежных горных вершин низвергаются щедрым дождем с безоблачного неба. Мозг окончательно оживает и, как выясняется, парит уже не внутри черепной коробки, а во вращающейся сверкающей сфере, в которую превращается череп, словно обклеенный изнутри кусочками ровно нарезанного зеркала. Мысль ни о чем, но такая объемная, что одно свербит: я родился заново. Хочется дохнуть хрустального воздуха. Остановка. Магазин и гостиница. «В туалет, в туалет», - призывает экскурсовод. Нет сил. С братом - в кусты. Делаем свое дело, а сами задрали головы ввысь - там снега и огромный темно-желтый монастырь (его бомбили американцы, штурмовали гитлеровцы). Вы ели когда-нибудь голубой воздух? А мы ели - глотали и не давились - вкусный, прозрачный, как родниковая вода, воздух заснеженных вершин.

Между прочим

Между прочим, давно пришла пора сделать работу депутатов Госсовета ЧР абсолютно понятной и прозрачной. То есть записать в регламент, что результаты открытого голосования размещаются на официальном сайте Госсовета в Интернете. Как каждый депутат голосовал за каждый вопрос, включенный в повестку дня, должно публиковаться в стенографическом отчете Госсовета и быть абсолютно доступно для СМИ. Такой порядок принят в Госдуме РФ, Московской городской думе, в большинстве законодательных собраний российских областей и республик и за границей. Пора избирателям знать, что их избранники голосуют не так, как выгодно им, а как выгодно гражданам, доверившим им свои голоса.

Мелочь, но неприятно

При Федорове задумали построить рядом с медной бабой пятизвездочный отель. Как его решили назвать федоровские друзья из «Саввы», я уже забыл. Но страшный серый скелет, который уже долгие годы торчит на берегу искусственного залива, никуда не денешь. Он пугает не только живых, но и мертвых. Несколько лет назад некая марийская фирма обещала достроить брата медной женщины. Что-то не получилось, а на бетонных ребрах появился странный плакат. Желтый цвет, красный тюльпан и дикая надпись: «Будущее уже здесь». Мне такого не надо.