April 21st, 2013

За сундучком. 36. Легкий запах мочи в ночи

В вокзале - огромное расписание. Паровоз в Неаполь, во Флоренцию, в Венецию. У закрытых ларьков с обувью сидят одинокие, задумчивые негры. На полу - большие пластиковые стаканы с красным вином. Контрасты - и мы, из России, прекрасные приемники волн, льющихся с небес. Но еще более - льющихся из темных подвалов жизни. Маркет - в подвальном этаже. Грязновато. Мусорно. Хлеб сухой, а длинные булки все переломаны посередине. Нарезка - убогая, небогатая. Склизкие (якобы копченые) колбаски. Только вино, но и его не берем. К магазину надо привыкать, как к опустившемуся негру.

Фонтан на площади Республики. Мимо Санта Мария дели Анджели попадаем на Виа Национале. Огромные здания и людское оживление. В боковых узких улочках попадаются открытые лавчонки. Молоко. Йогурт. Нет темного хлеба, но есть нарезанный белый, рассыпающийся от сухости. Еще глубже, в темную кишку улицы. Тусклая витрина. Распахнутая дверь. Малюсенький, сухой арабчонок, в черной коже и белом передничке. Обойма винных бутылок. Вот и дешевый кьянти. Араб вытаскивает витым жалом открывалки пробку. Герб. Надпись: Кьянти. За углом, в кромешной темноте, наливаем вино в пластиковый стаканчик. Брат пьет. Я радуюсь. В глухую улицу заползаем медленно - обратно вылетаем, как пробки из бутылок шампанского. Снова Виа, на которой, вроде, жил Верди. Одна за другой прекрасные церкви. Усталость брата прошла. Глаза блестят. Вот, - громко говорит он, - и Макдоналдс. Полуподвал. У входа - странно одетая молодежь: темнокожие итальянские юноши. Будто в штаны наделали - так они свисают до колен, собираясь гармошкой у огромных кроссовок, неаккуратно расхристанных, не завязанных. Девки - волосы выкрашены в иссиня-черный цвет. Черные плащи, ноздри, брови, губы пробиты металлическими колечками. Множество рычащих мотороллеров. Пацаны, в обделанных штанах, с крашеными лахудрами, приезжают-уезжают на смешных мотороллерах-пердунчиках. Миша - сюда! Из полуподвала вываливается огромный белый парень, в черной майке с надписью «Рома». В руках большая сумка из золотой бумаги, коричневые блестящие ботинки и джинсы цвета кофе с молоком. Парень прилично поддат. И - нам: Пацаны! Долбаный Рим! Кроме этой рыгаловки с итальяшками-ублюдками жрать больше нигде не ищите. Пол-литра вискаря засосал, а жене купил вонючих котлеток только в этом подвале. Все у собак дорого. Не дождавшись нашего ободряющего ответа, пошел вниз по Виа. Пройдя шагов десять, остановился. Крикнул: вниз - белый ящик дурака: Иль Витториано. Вошли в харчевню. Бургер, картошка, кола. С наслаждением посетили туалет. Одна кабинка - для «М» и для «Ж». Красный пластик. Похабные рисунки черным фломастером. Но - не воняет, несмотря на обилие кровавых прокладок и бумажек с остатками органического происхождения. Голубое жидкое мыло. В зале - не протолкнуться. Голодная молодежь. На раздаче - девчушки в не чистых малиновых передниках. Насыпают желтые палочки картофеля фри - просыпают на пол. Восемь евро. Снова по картошке - и еще четыре евро. Брат украдкой наливает кьянти. Английский брата - все развязнее, быстрее. Чистый житель Лондона. Рядом - странные. Старая тетка - и молодая смазливая девица. У престарелой, на островном языке, пытаемся выяснить - где метро. Баба машет руками, по-итальянски: «Не понимаю». Недовольно думаю: «У этих римлян не было великих математиков. Одно римское право. Индусы, парфяне, греки (варвары) - были умнее этих зазнаек. У них была родосская шкатулка и Архимед. Скоро и в России не останется математиков, будут только юристы. Брат, ничего не добившись от старой, громко вздыхает: «Сказки об Италии». Подвал наливается красноватым светом. Итальянский ор усиливается. Будто бы потянуло с кухни прогорклым маслом и слышно, как хрустит под ногами рассыпанная картошка. Красное - возбуждает. «Эмилия Бракко», - кричу, перекрывая гул, я. Горький. Сказки. Тетка вздрагивает. Еще злее кричу, показывая на тетку и девушку: «Нина и Нунча» - добежали вместе, никто не умер». Раскрасневшийся брат - «Что? Какая Нина?» Белобрысая девушка неожиданно спрашивает у нас, краснорожих: «Чего орете? Чего надо (на чистейшем русском)?» Брат (не удивившись русскому девушки): «Метро где? Уже поздно». Подскакивает старый, облезлый паренек, лепечет: «Мы из Прибалтики. Это - невеста. Это - мама». Дает нам билетики на метро. Почти шепотом говорит - бесплатно. На метро успеете. Ясно, хотят от нас избавиться. Нагло берем билетики. На них - улыбающийся папа Франческо. Брату хорошо - пустую бутылку оставили на тротуаре. Станция метро «Республика». Не глубоко. Сально, всё будто в масле, и чуть-чуть пахнет мочой. Серый, с огромными окнами, поезд, не разделенный на вагоны, а единый во всю длину. Станция метро «Фламинио». Почти час ночи. Горят глазками голодных гиен билетные автоматы. Дремлет в будке служащий. Гуляет легкий ветерок. Еле передвигаю ноги (на каждой повисли мои пятьдесят). Снова древняя стена и - огромная площадь. Миша кричит в каменной пустоте: «Да это же площадь Народа - Пьяцца дель Пополо. А вот и Санта Мария дель Пополо. Жаль - закрыта». Долго бредем на какой-то холм. Наконец, отель. Толстый кореец, с голыми, белыми ногами, похожий на Ким Чен Ына, забрался на диван, играет с электронным планшетом. Опять же арабы, карты. Вваливаемся в номер. Миша еще моется. Меня накрывает моментальный сон под лепет Малахова на 1-м канале.

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 54)

На следующий день были в Ялте. До Ялты плыли пароходиком.

Я пишу тебе, дорогой друг, эти странички, чтобы не умер реализм. Простой критический реализм. Говорят, он выдохся. Пишу же я. Не очень хорошо. Но пишу. И почему реализм выдохся, если я не выдохся? Если я жив. Пусть самоуспокоение, но я не собираюсь себе внушать, что «высшие силы» не убили меня нынешней зимой ради этих, пусть слабеньких, заметок.

Collapse )