April 16th, 2013

За сундучком. 32. Римская медуза-Горгона

Отец Пьетро - пастор Шлак (Лиознова). Неужели мама киногероя Штирлица цитировала Росселини? Почему «Рим - открытый город»? Мучают коммуниста, жгут паяльной лампой. Убивают героиню Анны Маньяни. Остаются пацаны, что гурьбой идут по склону к собору Святого Петра. Может, Рим открыт через пацанов, видевших расстрел отца Пьетро, - в небеса? Всюду эти егозливые итальянские мальчишки. И - безысходность. Зачем гибли под пулями, если все закончилось нищетой, как в «Похитителях велосипедов»? «Genius loci». Средоточие сил душевных - города. А еще - города-фантома. Смотрел «Блеф», видел «Праздник Святого Януария». Уже с «Ночей Кабирии» суровые очертания Рима расползаются в сладкую патоку веселеньких комедий и буйных фантазий Феллини. Хорошо еще Феллини - гниение здесь благоухает, миазмы нежны и ласковы. Кто видел итальянские фильмы-ужасы? Вот где страшно. Осколки от творения выдумщиков-возрожденцев. Даже циничные дельцы Голливуда отщипывают от этого каравая ужаса чуть-чуть. Джонатан Дэмме. «Молчание ягнят». В камере психушки доктор Лектор рисует по памяти Флоренцию. Говорит о последней жертве - убил, сожрал печень и запил все это кьянти. Где оказался Хопкинс-Ганнибал во второй серии? В той же Флоренции, ночным смотрителем музея. Ридли Скотт. «Гладиатор» - Рассел Кроу. Колизей. Рим. Предельно быстрое «созревание»: от Росселлини - к гениальному Антониони. Под Римом, под Неаполем - ткни палку в пепел Везувия - и она покроется цветами. Мы, русские, - нормальные. У нас тычь палку, хоть не тычь: больше одного урожая не будет. Но нормально ли, если в год два-три урожая.

Пустынная улица вдоль гостиницы - круто вверх. В голубой тишине апельсиновые деревья вдоль дороги, будто тополя или липы. Оранжевые огромные шары горят меж плотной густой зелени. Одна сторона улицы - апельсины. Другая - веселые желтые фонарики пупырчатых лимонов. Это не может быть нормальным. На почве древней империи, на тучных почвах Возрождения даже ужас вызревает скоро, озорно, бьет в башку беспощадно. Не просто воздух, напоенный масличными испарениями. Атмосфера почти физически ощущаемого человеческого, слишком человеческого - того, что кем-то мыслилось, чувствовалось кем-то - и никуда не ушло. Не испарилось. По три урожая всего за один сезон бесконечно малого человеческого существования. Лично я - помидор, взращенный на гидропонике итальянской мысли и культуры. Культура - во мне. Италия (почва) - бесконечно далека. Случай. Сквозь узкую его щель продирался по земле задорного сапожка. Боли не чувствовал (концентрация эфирных масел!). Но шкуру свою северную ободрал. Теперь чешется голое мясо.

Орет женщина-пулемет. Надо ехать в центр. Через меня протекала фантазия - мой бред Апеннинского полуострова. Затем чтение выдумок. Один Кампанелла чего стоит! А любимый Грамши (тот еще коммунист, быстро созревший). Д'Аннунцио - 150 лет Республики: Гарибальди - Виктор-Эммануил - лысый дуче - мафия (Домиано Домиани) - мрачноватый шутник Берлускони. Все успело созреть, перезреть, сгнить, высохнуть. В холле, на столике, - Гергиев с оркестром¸ грандиозная выставка Тициана, биеннале Хельмута Ньютона (бабешка, тощая, как прутик, страшненькая, курит). Затемненные стекла автобуса. Мутный Тибр. Огромные, ободранные дома. Ближе к Колизею - толпа. Вываливаемся в плотную кучу праздных. Десятки тысяч людей - японцы, китайцы, негры (эти - работают, пытаясь что-то продать), немцы, англичане и много цыган. Вопль вызывающего многоязычия. Многоязычие плотного вопля. Звуковая башка медузы-Горгоны, где языки народов - змеи. Над всем ополовиненная злыми веками-крокодилами краюха дырявого Колизея. Мимо Форума. На Капитолийский холм. Зеленые по меди статуи императоров. Развалины откровенны, как старая шлюха. Обломанные колонны, будто разбитые, длинные зубы умирающей древней красотки. Первый слой того, что теперь для меня пища инопланетян. Однако хочется жрать. А нечего. Только черные фонтанчики с питьевой водой. Вода холодная, вкусная, прозрачная. В горячей голове мысль - не надо питье покупать в магазинах. Хлебай воду из медных трубочек.