March 5th, 2013

Сундучок зеваки. 73. Грезы цыгана с японцем

Граф (Лавров) врал, что приехал из Питера в деревенское поместье из-за цирроза. Камышев-следователь (Янковский) весь в белом. В отличие от графа, которого пронзила последняя в жизни любовь (дочь управляющего имением, Сашенька). Камышев болтался без любви. «Мой ласковый и нежный зверь» - о любви-трагедии, о любви-беде. У цыгана Лотяну – все о любви (и «Табор уходит в небо» по Горькому). «Шведская спичка» с Грибовым и Поповым. Чехов. «Медведь» с Жаровым. И любимая моя «Дама с собачкой» Хейфица (Савина-Баталов). Но фильм Лотяну удивителен. Среднее между Козинцевым («Гамлет») и Параджановым («Сок граната»). Чрезмерность почти на уровне луба. Вот-вот и зазвучит треньканье балалайки, заблещут медью бубны. Камышев приходит к издателю (серьезный мужик, переживший удар, но отчего-то ждал два дня, когда примут). У редактора на стене портрет Достоевского в какой-то неимоверно пышной ореховой раме. Сам редактор – копия Федора Михайловича. Фарс Лотяну – фильм не по мотивам «Драмы на охоте» Чехова, но еще и по мотивам всех эпизодов Достоевского, связанных с безумной страстью – женщин режут, душат, продают в проститутки, оставляют умирать голодными. Вроде бы, мотивы Федора Михайловича. Но не было у Достоевского лубковости. Не было у Антона Павловича пошлого мелодраматизма. А у Лотяну – все это есть. Намешан Чехов, Достоевский, а из кинематографистов – все советские мастера, исключая Александрова и «Кубанских казаков» (разве что, в начале, Камышев выпускает всех графских лошадей). Усадьба – разбита, заброшена, а кони, как с выставки. Кто кормил? Кто холил? Граф собирается заняться общественной полезной деятельностью и (в последний раз!) хлещет водяру. Это понятно и близко русскому человеку. У Лаврова глаза прозрачные, как сентябрьское небо. Удивительные глаза – нет в них глубины, но есть удивительная чистота, настоянная на крупной слезе. На Камышеве белые ботинки. Стволы берез белоснежные. Сытый красавец-конь, на котором в кадре впервые появляется Сашенька (Беляева), - сахарно-белый, до легкой голубизны. Сама Сашенька – в красном. В руке – черная птица. Зритель чувствует – птица будет театральным жестом отпущена. Ягоды спелой рябины на парковом мостике, как крупные капли крови. Лотяну - колорист-провокатор. Броско, зримо: белое – красное, зеленое – черное. Вот-вот наступит черед балалайки и гармошки. Полезет достоевщина вперемешку с чеховским пессимизмом. Но что-то происходит, звучат не гусли, а бессмертная мелодия Еуджении Доги (преувеличенно, почти до нелепой простоты, прекрасная) – и все преувеличения, перетяжки, традиционная лотяновская «цыганщина», сваленная в кучу, замыкается, дышит, живет. Будет жить еще много-много десятилетий. Выдающееся произведение не есть объект, идеальный по конструкции. С живым шедевром сталкиваешься при тотальном становлении чего-либо (либо зла, либо добра). Лотяновская «цыганщина» может проявляться на любой основе – Горький, Чехов. Она бы проявилась, даже если бы он снимал по Татьяне Толстой. Ценно то, что эту южную пошлость и простоватость мастер заявляет не как конец, но как эпизод, и зритель ждет продолжения. Продолжения не будет. Но люди благодарны за подаренную надежду. Завершающие эпизоды фильма – потрясенный издатель (мокрый лоб, конечно же, вспотел, волосы спутаны), а за окном, в зимнем дворе сидит на дровнях в дупель разорившийся граф, и глаза у него по-прежнему – не глубокие, но чистые. Мелодия Доги. Любовь. Смерть на ней, на такой порочно-прекрасной Сашеньке (читал, все-таки, Лотяну «Лолиту»).

Просматривая ленты Такеши Китано, все гадал – что мне в лице этого японца? Но лицо-то особенное. И фильмы – особенные. Не просто тупое мочилово. Кровь, убийства, смерть малолетних персонажей - лишь фон разговора о чем-то ином. В «Королевской битве» бьет фонтанами кровь, а музыка – европейская классика, Китано – там, где музыка. Смерть и разные затертые идеи (типа – все люди звери) – на другой стороне, за толстым-толстым стеклом, как опасные гады в террариуме. Так у Лотяну – тоже кровь, смерть, несчастная любовь. И у Китано – кровь, смерть – и несчастная любовь. Дело не в количестве изуродованного мяса (у Лотяну, к примеру, гораздо больше измученных и истерзанных душ). Дело в тотальном движении, в том, что зрителя еще что-то ждет там, за поворотом. Обратите внимание на актера Маркова у Лотяну (отец Сашеньки). Лицо, по выражению, один в один, как у Китано. На лице – горе и безнадега. И еще – у японцев уж если ужас – то ужас. Америкашки по японским мотивам пытаются что-то наснимать. Один «Американский пирог» получается. Попробовали бы они снять так, как снимал Лотяну, – не получилось бы и «Голого пистолета».

Оттого-то кажется: если бы в Чувашии появился свой известный режиссер, снимать фильмы так откровенно сочно, как у Лотяну, у него не поучилось бы. Была бы строгость и сдержанность, как у Бергмана.

Между прочим

Между прочим, иногда можно сообщить и о приятном. Все-таки результат длительных усилий. Почти год назад передо мной был поставлен вопрос о трудоустройстве (шутка сказать!) оперуполномоченного чувашской полиции. Не буду называть его имени. Во время прохождения службы полицейский заболел туберкулезом, и его потихоньку решили списать со службы. С чувством глубокого удовлетворения заявляю, что в настоящее время этот сотрудник направлен на излечение в ФГУ «Санаторий «Борок» МВД России. Из полиции молодого человека не уволят, и он будет устроен на должность, отнесенную к четвертой группе предназначения. Сейчас веду работу с тем, чтобы документально было закреплено получение серьезного заболевания в ходе прохождения службы.