February 15th, 2013

Между прочим

Между прочим, Петр Степанович Краснов – человек не только исключительно самолюбивый, но и имеющий в основе самолюбия тонкие эстетические предпочтения. В силу обстоятельств нынче сижу в его кабинете. Петр Степанович держал на своей стене двоих – Игнатьева и Путина (вернее, их изображения). Я терпеть не могу никого держать ни на стене, ни в вольере. Но гвозди-то остались. Долго искал фотоснимок, который стопроцентно ляжет на душу. Он должен быть обязательно черно-белый, чтобы в тоске и ностальгической грусти сказать об изображении: это наша Родина, сынок. Такое чудо было найдено.

Увидев огромную фотографию, Петр Степанович замер в невольном восхищении. Тут-то я и понял, что у человека есть вкус и еще больше зауважал бывшего главного жениха скромной «девушки» - чувашской демократии. Прочтя его интервью (беседу провел А.Белов) в «Советской Чувашии», осознал конкретность устремлений Петра Степановича. Не вынесла душа патриота родной земли тех безобразий, что творились в чувашской строительной отрасли. Нехорошие люди занимались приписками и бессовестно врали о количестве введенных квадратных метров на территории республики. Против этого и восстал романтичный Петр Степанович. Представляю, как ему было тяжело. Это я, пожилой и циничный, сухой прагматик-левак, давно знал, что основа нынешней власти – вранье. Но Краснов-то был плоть от плоти этой власти. И вот теперь он расстается с иллюзиями.

А на моей фотографии в кабинете – начало 60-х, Чебоксары. В самом центре города – деревянные кривые избы, корявые крыши, крытые досками и толем, да Волга под набухшим весенним льдом. Увидев сию картину, полагаю, Краснов ужаснулся и своему интервью в «Советской Чувашии», и тому, что при той власти, которой он так верил, на которую так надеялся, все скоро вновь может вернуться к подгнившим бревнам, рассохшимся доскам, драному черному толю и белью, развешанному на веревках прямо на том месте, где нынче стоит огромная медная мать.

Сундучок зеваки. 60. Лоб в лоб

В Москве – сугробы. У нас - сухо. Скромный снежок припорошил чебоксарскую земельку. И не растаял. Как на сером трупе брошенного солдата. Тишина и обрывки траурного солнца. Рано утром – тьма, а небо в омертвевшей чистоте все равно таит рваный свет. Может, лампа в прозекторской. Думал – ноль, а оказалось – минус восемь! Чего, думаю, так онемели кончики пальцев, перчатки-то шерстяные, хоть и в дырках, проеденных молью. Несусь по кругу «Спартака» на велосипеде. Снег легкий, необязательный, местами его сдувает змей-ветерок. Картина, конечно, непривычная – велосипед на снегу. А яблоки на снегу (кстати, в каких кабаках поет нынче Муромов?). Многих видал на стадионе. Бегуны и ходоки по весне. Серьезные спортсмены – в тонких сухих мышцах, что хищно обтянуты шелком тесненьких трусиков. Хороши безумные бабки – босиком, по влажной траве футбольного поля – и потягиваются в конце, тянут к голубому небушку дряблые пухлые ручки. Одна была сурова - как духоборка. Всегда в коричневой толстой кофте, на бровях теплый платок и серые сандалии. Ходила по кругу. Ровно. Как автомат. И грузный старик в кожаной круглой шапке и тяжелых китайских ботинках. Расколотые подошвы шаркали, целлофановая сумочка шелестела. Иногда, отмерив круги, бабка-сектантка и «расколотый» дед долго и тихо переговаривались по-чувашски. Лет пять длились их круги. Года три не вижу ни того, ни другую. Студентов техникума, частных вузов, пожарников, полицейских в расчет не беру. Не спортсмены. А вот дед с бабкой были мне дороги. Как сиреневые флаги с белым медведем – флаги «Единой России». Их всегда выставляли врачи, учителя, профсоюзники и подопечные банкира Александрова – служащие Сбербанка. Года два как мишка-гомосексуал почему-то пропал вместе с Борисом Грызловым.

По морозцу, навстречу, по кромке запорошенного снежной пылью поля, несется старый высокий лыжник. Вдох-выдох, легкое щелканье титановых палок, шепот тонких, остроносых лыж. Лыжник – в лоб – велосипедисту (мне) в черной ушанке и грязном армейском бушлате. Не катарсис, конечно, но хоть что-то. Утром, в велосипедном седле – самое продуктивное рабочее время. Слабые мысли середняка, но мысли ползут, сплетаются. Их толстые узлы неудобны, но пока не болят от не найденных ответов.

Фраза: «Без проблем живут те, кто не в теле, да тот, кто в деле». Вовремя. Еще фраза: «Пусть убьют мать и отца – убийцам мстить не буду, а постараюсь жить, как ни в чем не бывало» (в 2010 году треть всех урн с прахом в Швеции родня не забрала из крематория). Мужик я социальный. Вижу – фразы лоб в лоб. Как лыжник и велосипедист на первом, снегу. А если без социальности? А если по тупому абсурду? Говорят, космический аппарат на Марсе обнаружил обломки морской раковины. 21 декабря наступит конец света, а здание Федеральной резервной системы США страшно похоже на наш «ведянинский» Дом Советов. Наш-то, чебоксарский домик, посолидней будет, помощнее. Темно-желтый и грозный. Вот только дубовые перекрытия с 1940 года расшатались, дерево «устало». Дуб, как и металл, почти не гибнет. Он устает. Где Дом правительства и где ФРС? Но оба здания устали.     Серая громада фашистского пошиба в Вашингтоне еще терпела. Пол Бернанке (по кличке «вертолет») выдержать уже не может. Отнимут 21 декабря у ФРС и его банков машинку для печатания долларов – что тогда? В Штатах устали не перекрытия. Устала врать и обманывать вся страна. Ни хрена не делают (как в Сьерре-Леоне), а жируют. В Сьерре-Леоне хотя бы не занимаются спекуляциями на пустых бумагах в государственных масштабах и честно голодают.

Огромные квадратные колонны. И там, и здесь – по четыре. Похоже на древний Египет, но в Луксоре столбы–гиганты, словно початки кукурузы, – округлы и вытянуты. Здесь – острые углы, темные окна. Окна квадратны, обширны. Двери массивны. Что нам ракушка на Марсе (подумаешь, было там море!). Но ведь интересно! Что нам случайно до обморока похожие архитектурные шедевры – знаки разваливающегося на куски времени. Ан, нет. Пока еще интересно. Отчего так? Интерес-то есть. Силы отвечать – кончились. Велосипедист и лыжник на одной дорожке. Лоб в лоб.