January 22nd, 2013

За сундучком. 17. Тайная свобода

От площади Тургенева к Фонтанке - безумная. Я - и сам чокнутый - не мог не увидеть ее. Наэлектризованные расстроенным мозгом космы. Не грязные, а торчат - коснись - ударит током. Старый китайский пуховик распахнут. Шелковый - в алых цветах - халат. Огромные мужские ботинки. Без шнурков. Скинувшая в утиль разум, ленинградка улыбается. Широко расставляя ноги, механически двигая руками, идет посреди улицы Лабутина. Громко - уловив мой взгляд -  кричит, закинув голову навстречу тучам: «Ура! Дождались. Война. Америка напала на Кубу. Теперь нам или защищать остров Свободы и Фиделя, либо опозориться полностью. Смотрите телевизор. Слава или позор. Включайте новости. Мой мозг вести от дурной воспринимает отвлеченно, тупо. Механически поворачиваю домой. Уходя, слышал - в телеке кривлялся Петросян. Неужели, правда - думаю, тяжело вваливаясь в прихожую. «Ты чего?» - испуганная мать. Я - проверить надо. Голубое око экрана. Плюхаюсь в кресло. Вместо Петросяна дурные новые бабки. Ничего. Вести 24. Вроде, никто не нападал. В душе не шелохнулась ни одна струна. Война-то все равно будет. Но позже. И не под крики безумных женщин.

Наконец-то 5-го января Музей Блока открыт. Пряжка. Край Коломны. Заводские трубы (Балтийские верфи) - и мост. На мосту собирались девицы, любившие томного Сашу. В многоэтажке, на Офицерской-57, жили многие - семья И.Е. Репина (его мастерская совсем рядом), художники Сомовы, артисты Мариинского театра, купцы, чиновники. Квартира небольшая, далеко-далеко наверху, под крышей (романтический поэт любил высоту и море). Перед смертью, в 21-м, с трудом сел в трамвай и поехал в Стрельну, прощаться с Балтикой. Кабинет. Шкаф с крылатым мальчиком. В кабинете - теплый, пустой простор. На стенке маленькие сиротливые рисуночки. Рерих (иллюстрация к «Итальянским стихам»). Акварель Рейтерна. Сладенькое из Джамбаттисты Сальви. «Мадонна». Блок любил картинку. Считал, что актриса Люба - жена - красива, как мадонна на картинке. На книги денег не жалел. Около трех тысяч томов - тоже в просторном кабинете. Стол бабушки. Диван - дедушки Бекетова. На диване сиживали тесть - Менделеев - и Достоевский. Пустота стола под зеленым сукном. Перо. Чернильница. Пресс-папье. Пепельница (знаменитый, прославленный в нескольких стихотворениях, такс). В квартире - телефон, электрические лампы. В шкафу - дареный томик Ахматовой. Столовая - проста. Спальня - еще проще. Ширма. Железная кровать. Над кроватью иконка. Секса не было. Была любовь. Жизнерадостная Люба (собирательница старинных вышивок и музейных нарядов), видимо, не жаловала железных лежанок супруга. В столовой никогда не говорили о быте, о грубом (например, о любви на больших и мягких кроватях). Всё о возвышенном и утонченном. Может, супруги совершали нечто жизненное в Шахматове, в Боблово. Во всяком случае, знаменитая фотография Любы в роли Офелии - здесь. И губки у Любы уже накрашены.

Звонит сотовый. И. уже подходит к Большой Морской, к Союзу художников. Это я позвал посмотреть, а сам завис у Александра Александровича. В музее жизнь интенсивна. В помещении литературной экспозиции (не 4-й, а 2-й этаж), куда переехал Блок к своей матери вследствие уплотнения (кабинет с таксом отстоять не удалось - да и А.А. не был в претензии). Литературно-музыкальные вечера - святочные истории, рождественские мелодии. Или вот еще - вечер для детей «Рождественский крылатый дух». На втором этаже четверо взрослых (в том числе и я), человек пятнадцать старшеклассников. Завороженно слушаем актрису Иванищенко. Стихи. Черное платье. Маленькая грудь и шаль: «Я сидел у окна в переполненном зале. Где-то пели смычки о любви. Я послал тебе черную розу в бокале Золотого, как небо, аи». И - дальше: «Туда манит перстами алыми. И дачников волнует зря. Над запыленными вокзалами. Недостижимая заря». Этой гениальной цыганщиной А.А. пропитан (от пяток до макушки) с раннего отрочества.   И. получала от меня однажды - и розу, и тюльпан (не помню только, что было в бокале - портвейн? Мадера! Точно, не золотое Аи). Стихи душат. Через комнату Менделеевой - в последнее пристанище поэта. Любил революцию. Когда подселили матроса (легендарного) Шурку, председатель репертуарной секции Наркомпроса писал о тайной свободе: «Ужас! Неужели я не имею простого права писательского?» Имеешь - кто против? Не матрос же Шурка. Ржаной хлеб с отрубями. Ржавая селедка. Блок рубит мебель, в январе 18-го пишет «Двенадцать» (здесь же, на 2-м этаже). Люба на барахолке продает серебряные ложки и свои драгоценные кружева. Со вчерашнего дня гул трансформатора ленинской комнаты не исчез. В комнате, где Блок писал «Двенадцать», гул перешел в грохот. Бой в виски. Рисунок Бруни. Блок на смертном одре. Тонкие синие линии. Суровость. Истонченность. Так выглядит человек на Страшном суде. А.А. постоянно курил крепчайшие папиросы «Лаферм». Синие линии. Синий дым. Будто бы запахло табаком, и явилась белая посмертная маска Блока. Становилось плохо. Быстро вышел на улицу в распахнутой куртке. Серое, тяжелое небо А.А. снизу было подбито голубым. Небо мертвых продолжало экспериментировать с серым.

Между прочим

Между прочим, так и не удалось хозяевам «Мега Молла» построить еще и «Мега Калинку». Вместо «Калинки» по улице Калинина пятый год торчит огромный котлован, огороженный нелепым забором. Вид ужасный.

Понятно, все эти Мега Моллы, Ашаны, Икеи являются главным идеологическим аргументом нынешнего режима перед российским обезумевшим населением. Для мещан-потребителей нет более глубокого кайфа, чем совершать пресловутые шопинги в бесконечном лабиринте лавок, в которых китайцы торгуют своими товарами.

Сакральное значение того же «Мега Молла» несколько лет поддерживалось тщательным уходом за придомовой территорией. Чуть снежок – и десятки дворников копошились, разгребая неожиданные осадки до асфальта. Никакого льда, сосулек, посреди зимы – летняя идеальная чистота. К «Мега Моллу» спешили не только покупатели, но и грузовики, тракторы, грейдеры. Упорно чистились дороги, автомобильные стоянки, подъездные пути. Делалось все, чтобы досужий покупатель на приобретенной в кредит иномарке с достоинством и без проблем подкатывал к своему ненаглядному храму – храму обжорки и мажорки.

И вот пришла беда. В эту зиму «Мега Молл» стали забывать. Куда делись дворники? Куда пропали КамАЗы? Почему не разгребают снег тракторы и грейдеры? Горько смотреть, как владельцы «тойот» и «фордов» с жуткими усилиями пробиваются сквозь неубранные снежные кучи. Такие глубокие колеи в наледях хороши где-нибудь в Шемуршинском или Аликовском районах, но никак не у сердца города Чебоксары – «Мега Молла».

Не осталось денег на приличную уборку? Коли так, дорого обходится содержание молочно-товарных ферм, которые вынуждены были завести некоторые известные коммерсанты для того, чтобы оставаться в дружбе с нынешней республиканской властью.