January 19th, 2013

За сундучком. 16. Долбаный «мазерати»

Я играл на губной гармошке.  С. - на японской керамической дудочке (мягкий бархатный футляр).    И. била в маленький бубен. Недолго - чай на кухне. Канал «Культура» - композитор Мартынов (Шнитке, Губайдуллина, Денисов - прочие). Уже все вместе - раскаленный напиток, печенье, мед и сгущенка.  С. утверждает - то, что только что играли на дудке и гармошке - не хуже мартыновских опусов. Мартынов философствует: гармония умерла. Дисгармония - тоже. Остался цирк (симфоническая попса). И Шнитке тоже превращается в цирк. Только для избранных. Музыка - соотношение внутреннего состояния и внешнего воздействия. Лучше, чтоб звуки вовсе не мешали. Вышел на сцену, помолчал, посидел безучастно - удалился. Opus 48. Практики: то они с женой православные, а то увлечены йогой. Нет любви к Спивакову, Гергиеву, Мацуеву. Живущие за счет трупа классической музыки. Прошу переключить. Бренчит на гитаре Мягков («Если у вас нету тети»). С. копит игрушки. С барахолок. Штучка хорошая, а стоит всего 10 рублей. Как не взять? На подоконниках крокодильчики, зайки, ослики, собачки. Один осел падает и смешно что-то лепечет на английском из «Шрека». Затем начинает храпеть. С. зажигает тибетские ароматические палочки. Я смотрю в бинокль в белое море. За Лахтинским заливом - элитный поселок. Не дома - дворцы. Через залив движутся разноцветные лыжники. Тикает будильник, горит экран компьютера, дымятся сигареты, храпит осел. Нет, - говорю я, - наша музыка хуже. Все звезды распугали, и небо обиделось (ночью стало совсем ясно, а у буржуев на другом берегу пуляли салюты, и ярко горели огни). Загундели с С. - и небо тут же заволокло белесыми, высокими облаками.

В метро - полупусто. Вылезаем на Финляндском вокзале и ущельями улиц пробираемся к Авроре. Такая же огромная, как и «Москва», гостиница «Ленинград» (ныне «Санкт-Петербург»). Черный парусник Имендаева. Серый броненосец. Закрывается в четыре. Сейчас только 3.15. Два мента не пускают на борт. Народу - человек сто. Пустите (разговоры, переговоры, уговоры). Почему-то много смуглых мужчин с юга. И. среди них всегда становится несколько оживленнее. Ей вся эта бодяга надоедает (она в первых рядах, я, предусмотрительно, сзади). У И. всегда что-нибудь да получится. Ее громкий возглас узнаю сразу: мужики! Нас, народ, уже и на корабль революции не пускают! Скоро дышать запретят, и дети ваши «Аврору» не увидят. Действует. Смуглые нависают тучей, передают детей поверх голов. Клином прорываются женщины с детьми на руках. Ментов буквально отшвыривает, и бурлящая толпа по трапу устремляется на мокрую,   тиковую палубу.    И. - впереди. Горд за нее. Хороша она. Менты не рыпаются. Уж больно грозно и торжественно ощетинилась 156-миллиметровыми орудиями утренняя заря Аврора. Великолепно! Оружие люблю - и самолеты, и танки, и пушки. Но глыба плавучего металла, нахохлившаяся, рационально сбитая, смертоносная - лучше всего. Крейсер революции. Глажу носовое орудие. Шепчу - пальни, милая, еще разок. Игрушечных русских буржуев ты разметала. Твои орудия так и не взяли гитлеровцы и ораниенбаумский пятачок за три года не одолели. Очень тяжело сейчас нашей Родине. Пустыми оказались ленинградцы Вова и Дима. Не из города Ленина братия. Из собчаковского «Санкт-Петербурга». Ощущение - скоро грохнет великий боевой корабль еще раз. Подходит время.

И сразу - в музей Ленина (бывший особняк Кшесинской). Могила Ломоносова - атомный реактор России (родоначальник самостоятельной и конкурентоспособной научной мысли) - Арзамас (реальный реактор) - комната в особняке Кшесинской, в которой после Финляндского вокзала работал Ленин (апрельские тезисы) - без этого реактора Россия погибла бы. Впрочем, она гибнет сейчас. К Ильичу сразу не пошел. В подвале -  махновская тачанка, страшная, как черная молния. Гражданская война - деньги, ордена, военная форма деникинцев, врангелевцев, каппелевцев. Хлопчатобумажная куртка Калинина. Кожанка Троцкого. Да еще особняк барона Брандта. Нет стройности. Хаос обломков и обрывков, как у Хамдамова или Параджанова. Пронзительная выставка картин американских солдат - ветеранов Вьетнама, Ирака, Афгана. Мариус Эриксен - мертвый солдат из прогнившей до дыр меди лежит на полу в круге желтого песка. Ангел в пустыне. Зал и Белые колонны. Огромная плазма. Фильм о Матильде К. Князья с подкрученными усиками. Шустрый, толстенький Дягилев. Девки - танцорки - полноватенькие, коротконогие, с объемными задами. Лохматые белые колготки. Низкие балетные пачки. Из этого жирноватого кошмара взлетаю к Ильичу. Стол. Газеты. Бумаги со стремительным почерком Ильича. Дверь на балкон, с которого вождь произносил речи. Усталость проходит, вплывает в окна «Аврора». Слышно - трансформатор истории гудит. Машина работает. Ленин жив. Ангел в пустыне страшной ямочкой рта зовет: Приди, скорей приди. Это - не жизнь. Это - гнилье. У барона Брандта - Собчак и Миронов. Все, что дало подлое время буржуазной стагнации, выродило Майка Науменко (спился) и Филиппа Киркорова (при жизни мумифицирован). Сильнее всего - тачанка и летящий почерк Ильича. Вываливаюсь на улицу. Темно и ветер. Тревожные огни звенящих трамваев.     И. в Музее Ленина не было. Она - в Русском. Перед входом в Музей - роскошный «мазерати». Трезубец на радиаторе. Напряжение революции. Гудит в груди. Хочется пнуть «мазерати», но подходит автобус. На карнизе первого этажа (это сейчас модно в Питере) - книга. Пятьдесят девятый год. Джеймс Олдридж. Хватаю прекрасно сохранившийся том и заскакиваю в распахнутое тепло автобуса.