January 18th, 2013

За сундучком. 15. Магазинные-театральные сны

Не повезло с Блоком. Не повезло с Пушкиным. К Пушкину пускают по записи. Когда подошли с И., все экскурсии были расписаны. Вытащил депутатское. Пошел в администрацию. Чисто. Красиво. Лестница каменная, а в светильниках хрусталь. Ни администратора, ни директора. Второй этаж - белый зал, от колонн сияние. Два таджика укладывают разноцветный паркет. В воздухе - мельчайшая пыль. Нэ-э-э, - мычит в ответ азиат (спрашивал о начальстве). По Невскому - красный двухэтажный автобус. С И. (чтоб не было обидно от неудачи - с утра еще и квартира Блока накрылась) залезаем на второй этаж - и катим вплоть до Смольного. Как не пройтись вокруг этого чуда! Обратно - в медленном трамвае. Снова, как в красной двухэтажке, с И. только вдвоем. Обнимаю за плечи. Тучи почти уходят, и огромные проплешины чистого неба цветом в лазурь Смольного. И. - хорошо. Сейчас и солнце выглянет. Я - хорошо с тобой. Но нам - за пятьдесят. Солнце собиралось - собиралось, да и не выглянуло. Слезаем у ДЛТ. Выходим к любимой пончиковой. Сахарная пудра, раскаленное тесто, кофе. Шведская Евангелическо-лютеранская церковь на Малой Конюшенной. Пустые стены. Строгие стулья. Хоры из евангельских церквей да ансамбль английских колоколов. И. - пончики горячие, колокола бесплатные. Чем не жизнь! У Дома книги - Миша. Садимся на плетеные стулья в отделе книг по искусству. В закрытых шкафах - драгоценные издания. Евангелие. Кожа. Серебро. Самоцветы. 250 000 рублей. Говорю И. - четыре таких книжицы - и за дом, считай, расплатились. И. - вот это и было бы христианским чудом. А то всё - душа, душа. Утыкается в коричневый тяжеленный том иллюстраций. Замечаю -  Левицкий. Брат чем-то доволен. Резко переворачивает мелованные страницы. Виктория Лебедева. Мои современники. Тышлер, Ирина Лаврова, Жилинский. Удовлетворенно бормочет. Общий смысл - да - Жилинскому (его знает, да и мне нравится) и категорическое неприятие Тышлера. Нет, - говорит брат, - Тышлер не мой современник. Молчу. Нежу блаженный покой и читаю Рудольфа Штейнера. Лекции о Деве Марии. Мысль - где-то еще платят деньги за это словоблудие. Вот бы и мне так. Много не нужно. Растянутая шерстяная кофта. Плотные бриджи с продырявленными грубыми носками. Старенькая майка и шлепки. Чай. Пряники. Книги. Никаких студентов и, прости господи, избирателей. Раз в неделю вякнешь нечто невразумительное про непорочное зачатие - и снова в книжную тишину. Густеет свет ламп. Светильники делаются пластичными и оплывают. Засыпаю под легкий шелест страниц. Будят. Пора в Кировский. На Декабристов - в столовку. И. кушает горячий борщ. Брат - котлетку. Я - сладкую пластинку пирожного с апельсиновым соком. Кировский - в трехстах метрах. Выворачиваем к консульству республики Италия. Дом, в котором жил Мейерхольд. У входа уже ждет оживленная Л. Брат говорит: на «Щелкунчике» одна треть зала - англичане. Ни одного ниггера. Белые. В черных смокингах, ослепительно белых рубашках. На спинах - поверх смокингов - походные рюкзачки. Говорят развязно, почти вскрикивают и ржут во всю глотку. Среди них - девушка в белом платье с флердоранжем. Свадьба. Один встал обезьяной и прыгал в наглаженных брючках вокруг девушки. Видно, жених. Неужели и в Кировском будут британские свадьбы? Нет, - говорит Л. (а мы раздавили перед  входом, чтоб не тратиться на безумно дорогой буфет, четвертушку армянского - здесь в партере билет двадцать тысяч). У Гергиева спонсор Фонд белых ночей из Нью-Йорка. Солидно. Недоумки из колледжей придуриваться не будут. Адольф Адан - не Петр Ильич. Жизель - не крестьянская простушка (одно надгробие чего стоит). Либретто коротенькое, но писали трое: де Сен-Жорж, Жан Коралли и Теофиль Готье (еще и сейчас потомки получают авторские отчисления). Жизель - Маша Кочеткова - из Сан-Франциско (как Мария Шарапова - из Лос-Анджелеса). Эх, девки, девки. Графа Альберто не жалко (выручает дух Жизели). Жалко лесничего Ганса - кричал, кричал - и погиб. Нет, балет про деревяшку-орехокола лучше. Зал забит до отказа. Рядом - старые - он и она. Он к концу второго действия роняет седую голову на бархатный бордюр и засыпает (как я в Доме книги). Она давится кашлем, пьет из целлофановой бутылочки воду. Бутылка падает, когда на сцене светает, а коварные виллисы теряют свои силы. Старик, лязгнув челюстью, просыпается. Какой хороший спектакль, - говорят подружки И. и Л. Брат говорит -  все из-за женщин. Нехорошо. Сама крестьянка, а все за графом. Скромный лесник не нужен. Как после этого рисовать? Плюнь, - вставляю я, - лучше ничего уж не будет. В декабре - Большой. В январе - Кировский. Не кайф ли?

С И. - к С. С. рад, как ребенок. Для меня у него открыто сгущенное молоко. На окне - раскрытый цейсовский бинокль с двенадцатикратным увеличением. Для тебя, - говорит С. - Будешь с утра смотреть на залив.

Между прочим

Между прочим, согласен с Познером. Согласен в стиле отношения. Журналист презрительно назвал Думу дурой. Приятно, все-таки был прав, когда долгие годы (в частном порядке) называл Познера дураком, с тем же великолепным пренебрежением, которое он проявил по отношению к Думе.

Французский гражданин давно маячит на наших голубых экранах. Однако после того как он стал раскручивать пошлый штамп о том, что в СССР секса нет, смотреть на этого деятеля неприятно.

Более 20 лет назад, в тот вечер, когда была произнесена эта фраза, у телевизора сидели я и мои товарищи - №1 и №2. Познер мне не нравился. Уже тогда лысоватый, суетливый, с глазами продавца урюка на бухарском базаре. Я: какой неприятный господин! Товарищ №1 (к великому сожалению, сейчас уже покойный): вот эту дурацкую фразу этот торговец урюком долгие годы будет раскручивать.

Так оно и вышло. Наряду с глупостями о Сталине-тиране, о колбасных электричках, о душке царе Николае и т.д.

Товарищ №2 с возмущением схватил томик заветных сказок Афанасьева. Как это не было секса, - кричал товарищ №2, – он и в царской России процветал!

Повозмущавшись, с чувством оскорбленного достоинства отправились заниматься тем, чего якобы не было, по мнению Познера, в СССР.