January 14th, 2013

За сундучком.11. Щелкунчик против короля Зигфрида

На третий день заметил - в городе появилась реклама «Джанго» - последнего фильма Тарантино. То у него жестокие евреи  разбивают башки мужественным и звероватым       немцам. Теперь черный раб восстает и мочит своих белых хозяев. Все - с ног на голову. Такая вот «Хижина дяди Тома» (никто не скажет, отчего эта «хижина» была любимым произведением маленького Володи Ульянова). Впрочем, скучно-изысканный Арановский тоже все перевернул, не о сердечнике - рестлере Мики Рурке речь - о Натали Портман в «Черном лебеде». Там ужасный дух танца - с обломанными крыльями и глазами, выгнившими с сизого лица. Это мама сказала - хватит шататься по драмзабегаловкам. БДТ закрыт на ремонт, а в Александринке бесчинствует Фоменко с бандой латышских (или литовских) разбойников. «Музыка и балет»,  - торжественно провозглашает мать и выкладывает билеты в концертный зал Консерватории (30 декабря) и в Мариинский (Кировский) театр. Консерватория будет радовать нас «Щелкунчиком» (Арановский экспериментировал над «Лебединым  озером»). В Кировском ждет «Жизель». Подходит. Хочется торжественных аккордов большого симфонического оркестра и не хочется истеричных монологов. И «Жизель», и «Щелкунчика» можно воспринимать ухом и глазом сколько угодно. Их великолепие столь непробиваемо, что напоминает грубую кожу армейских ботинок. Своды зала - и музыка, музыка, вопреки человеческой речи. Мать кормит с утра плотно, беспощадно. Одиннадцать, но на улице еле рассветает. Воркуют голуби, и тяжело звенят холодные капли, разбиваясь о жесть карниза. Еще теплее, чем вчера. И. звонит от С. И. - еще хуже. Слабым голосом она просит выполнить просьбу младшего сына (из тюрьмы): подняться на колоннаду Исаакиевского Собора. Мать ревниво предполагает, что болезнь жены - спектакль. Младший брат чует приближение бури. Сообщает -  будет работать на Песках, в мастерской. Растворяется. От материнских упреков грузно вываливаюсь под дождь и я. Давал себе слово - не ходить пешком. Есть чудесный 22-й маршрут - прямо до Дворцовой, через Исаакиевскую. Но тяжелый воздух декабря вдавливает в ущелья улиц и гонит, как легкий шарик, больное тело, словно в электронном бильярде. Конногвардейский. Городское отделение «Единой России». МДМ-банк. Ресторан: Музей русской водки. Буква «Р» не горит красным. Ее кто-то выбил. Получается, что музей не русской, а какой-то ближневосточной водки (и молодой человек, мы у-у-уские люди не обманываем дьюг дьюга - Куйбышев, «Брат-2»). Куртка промокает со спины, влага подкрадывается к перепонке термобелья. А хорош вчера вечером был Никольский собор! Только в соборе отчего-то из русских я да поп, а остальные - клацающие на своем металлическом наречии пруссаки. Когда взмокла спина, приблизился к светло-серому Манежу (там весной выставляли Мишиных «Стрельцов»). Нынче - кожаные и меховые изделия. Ярмарка. Народу - никого, лишь мокнут белые всадники, держащие под уздцы разгоряченных коней. Набережная Мойки. Музей-квартира Набокова. Закрыта вплоть до 7-го, будущего года. Сердце горько екает - у Набокова развернута выставка, посвященная Роальду Мандельштаму и его другу Гудзенко. Висят на двери несколько мокрых листочков с пронзительными стихами бедного одноногого бунтаря. Николай I. Германское посольство (напротив «Астория» с присоседившимся «Англетером»). Дом Дидро (там до недавнего времени заседал прокурор Зайцев - казанско-чебоксарское произведение). Винтовая лестница. Прекратился дождь, а на лестнице - холод. Пар прет изо рта. Гранитные колонны по кругу и серые, плотные тучи быстро проносятся на расстоянии вытянутой руки. Юра! Мама не смогла, но я выполнил твою просьбу и передаю Ленинграду привет с твоего любимого места. Стрела Адмиралтейства вонзилась в мякоть туч. Туда же зарылась игла Петропавловки. Совсем темнеет. В Исаакии тепло, чудовищно свободно. Золото оживает и льется мимо бюста французского Монферрана-предателя (Исаакий он возвел в честь победы над Наполеоном) в мои полуприкрытые глаза. Сушу спину о теплый гранит. Отходят ноющие ноги. Вечером - брат и до боли знакомые Штальбаум с Дроссельмейером. Опять же - русская девочка Маша и немецкий уродец орехокол (The Nutcracker). Брат сказал: «Щелкунчиком» Чайковский ответил задаваке Вагнеру». «Чушь», - отвечаю я, но, вспомнив изменников милой Франции Монферрана и Петипа, про себя думаю: «Сказочной атакой деревянных солдатиков, да по мышиному войску «нибелунгов».