January 11th, 2013

За сундучком. 10. Серо-розовое небо Достоевского

Заборы вдоль железной дороги. Иные надписи: раньше – Россия для русских, эмигранты едят наших детей. Теперь – белое в голубизну. Цвета «Зенита» никогда не были черными  (зато сколько голубизны!). «За традиционный футбол!» (выступление против перепродажи игроков). «Зенит» - больше побед!» (намек на некую идеальную любовь). Или просто: «Мы – зенитовцы» (1985 год). Ощущение – кто-то тщательно высасывает эти «голубоватенькие» мыслишки из пальца. Паллиативы. Суррогаты. Бумажные трусы. То ли дело в девяностых. Надписи крепкие, категоричные: «Бей духов!» Хорошо помню великолепное: «Мусор в шахту!» - и перечеркнутая морда Б. Ельцина.

Толпа народа. Вход в вокзал всего один – и узкий. «Стараемся для вас, бережем от террористов». Мы и так смирные – успели накачать традиционным футболом.   И. очень плохо. Началось в Арзамасе. В Питере все хуже и хуже. Бледная, а саму трясет. Позавчера был крепчайший мороз. Нынче – ноль. Дождь сыпет мелким бисером с низких туч. Отчего-то нет ветра, и куртка мокрая. Легкий пар поднимается к низкому, застывшему небу. Я старый. Крепкие перепады давления не по мне. Голова становится снаружи бронированной, а изнутри пустой. Мыслей нет. Чернота и чуть выпученные глаза, в которых свет – не внутри, а изнутри. Стекляшки зрачков высасывают последние воспоминания о свете из недр черепа. Глаза, высасывающие свет наружу, где он не упирается лучами в небо, но крошится микроскопическими капельками в хрустальную пыль. На ногах – с трудом. Пошатывает. Значит, точно, в Ленинграде. Мужественная И. ослабла совсем и почти падает. В метро станции просторны, но народу больше, больше – и душно. Срываю шапку. Звоним С. Ждет, сварил борщ с косточками. Рад. Рад и я отправить суженную с мешками на Комендантский проспект. Обещаю приехать вечером. Вру. На краю платформы шатает уже, однако. Нищие старухи – горбатые, хромые, и одинокий афганец-чеченец. Реклама не на стенах. Эта цыганщина для московских станций. Между эскалаторами – шесты. На шестах ботинки фирмы «Ecco», стихи Уильяма Блэйка, Смольный собор (тоже «зенитовский», голубой). Никаких противозачаточных средств. Какой секс! Всех шатает. У всех пониженное давление. Люди почти святые. Во всех углах огромный рисунок шестилетней Ксении Клавдиевой. Ангел с толстым, глупым лицом. Детские рождественские рисунки по всему городу. 6 лет. 8. Не старше 10-ти. Люди святы до безумия. Всё - рядом. Толстый ангел Клавдиевой рядом с рекламой жуткого мюзикла - Полански: «Бал вампиров». Бледный юноша надкусывает нежную шейку повзрослевшей Ксении. Крупно: Казань - место особого гостеприимства. Мечеть и желтое солнце. В безумно глубоком подземелье, под руслом скованной переломанным льдом Невы. После могильного тепла метрополитена Ленина - Владимирский. Огромный желтый храм. Тесная площадь, стиснутая массивными торговыми центрами. Улицы совершенно не убраны. Скользко до блеска. Холодные блики, ломающие кости. Не иду - ползу. Рухну - не встану. Где благодетели-таджики с ломами? Где киргизы? Ни одного. И лишь старухи в потертых рыжих салопах грациозно скользят по смертоносной наледи. Ни одна не оступилась. Ни один блокадник не грохнулся. Из водосточных труб, словно графит из рассохшихся карандашей, выпадают гладкие стержни ослепительно прозрачного льда. Через эти бревна, разлегшиеся на тротуарах, надо перешагивать. Сделать это трудно. Долго стою над каждым. Тяжело, словно во сне, перебираюсь от одного к другому. Квартира Достоевского. Я и двое англичан. Темень литературной экспозиции, словно темень черепа, высосанного глазными яблоками. Из тьмы - белая, необработанная (на лбу - тонкие швы) - маска Ф.М. Глаза вызывающе закрыты. Из темноты черепа высосана последняя капля света. Цилиндр. Маленькая комнатка Сниткиной. Спали поврозь (он - на диване, в кабинете).

Улица. Небо первой маски мертвого  - серое с розовым (почти красным). Мясо в развалах, на Кузнецком. Айзеры. Икра (черная!). Искусственные елки с золотыми шарами. Выгнали из ломбарда (снимал на камеру иконы). Огромная, скользкая Дворцовая. Поразительно пустой Эрмитаж. Долго смотрю от Мадонны Литты на розово-красный закат больного серого дня.