January 10th, 2013

За сундучком. 9. Небо мертвых

«Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863). Уже 28-го знал – в Питере придется работать тяжело. Душа, как машина впечатлений, именно 28-го вертелась бешено, жадно. Не терпелось уже утром, 29-го, оказаться в Кузнечном, у Федора Михайловича. Посмертная маска. Поездка белых, загробных ликов. Но первая – Достоевского. Увидел ее впервые летом, в восьмидесятых. Стояла жара – резкая, жесткая, такая же, как мороз на берегах Финского залива (из-за влаги). Увидел белый слепок – по спине, сквозь липкий, теплый пот пошла прохлада. Достоевский – зимой про летнюю поездку на Запад (Берлин – скучно, те же «запахи», что в Питере, Париж – тоскливо, спасают некоторые замечательные вещи). Я – тоже зимой. Но о лете очень давнем. Мне – не скучно. Уже чую воздух влажного города. Решено – каждая посмертная маска будет увенчана своим небом (хотя на солнечные дни рассчитывать не приходится). Предполагал – четверо: Достоевский, Пушкин, Набоков, Блок. Москвич (Мариинская больница) Федя Достоевский про Питер почуял главное: город умышлен и отвлечен. Сам был весьма «умышлен» (мечтал - литература, слава, одинокое творчество). Умышленный человек (и это второе главное) беззаветно полюбил «умышленный» город. А про «отвлеченность» надо поинтересоваться у царя Петра, основателя. Но еще лучше у папы Петруши – Алексея Михайловича. Вот кто Петю сделал и умышленным, и отвлеченным. Каждому царю – свой Стенька. Алексею Михайловичу достался Разин. У Екатерины II – Пугачев. Был и Болотников (Смутное время), Лжедмитрий у Бориса Годунова, а у Петруши – стрельцы и этот, как его… Булавин. Царство монастырей. Царство сектантов и старообрядцев. Царство беглых и пришлых (в том числе и с Запада). Короткий век блестящего русского дворянства. Там всё западники. Бескрайняя Сибирь и дальневосточная тайга. Что делать Петру? Умыслил вбить гвоздь средь гнилых мрачных болот. Чтоб ничего подобного лукавой, разнеженной Москве или своевольным Новгороду и Оренбургу (Рычков), Тамбову и Нижнему. Город-парадокс. Поселение-загадка. Живой организм (не будешь двигаться – замерзнешь) - эксперимент. Постоянно заливает. То на полметра. То на метр. А то и с головкой – на два. Живут – и камни, и люди. Достоевский – город полусумасшедших. Неверно – город полностью сумасшедший. А разве больные не живописные персонажи? Болезнь – груба, пошла и – фантастична. Каждый доходный питерский дом – пошл, груб – от чердака до подвала (более 20-ти адресов сменил Ф.М. в Петербурге).  Без этого города-раны, ноющей боли – уже не мог. Как волшебник, Достоевский переносил улицы, дома, переулки, и получалось, что город самостоятельный персонаж в его вымыслах. Двойственные люди. По углам. Грязные обои. Утлая мебель. Нечистота и вонь на черных лестницах (все это живописно изобразил Балабанов в «Брате», растворившись в Достоевском). Комнаты-шкафы и квартиры-гробы (у Достоевского и у Балабанова). Кто только не пользовался идеями из «Записок из мертвого дома» (бандиты – есть  характеры глубокие, сильные, прекрасные): Проханов, Душенов, Балабанов, Юрий Трифонов, да и Шукшин с Приставкиным – имя им легион, но первым книгу о каторге выдал, все-таки, Федор Михайлович.

В Чебоксарах за нами подъехала на юрком, черном «Корейце» без бампера (нет денег!) лысая З. Гладко обритая женщина (с больным мужем – боится оставаться один) повезет меня и И. к паровозу. А уж паровоз – на родину. Густой, но мокрый после сильных морозов снег. Серые вагоны. Забитый под завязку плацкарт (прав Дельман – купе в два раза дороже, хотя и плацкарт кусается). З. вызывает мысль: а ведь Анна Григорьевна Сниткина умерла в один год с Сусловой (роковой женщиной Достоевского). 1918. Сниткина в 17-м уехала на Черное море. Всё от Достоевского сдала в Питере на склады. Революция - какой уж тут склад. Все пропало.

Соседи в поезде – пацаны – а тихие. В дальнем конце вагона спор – почему не Ленинград, а Санкт-Петербург. Святой Петр. Не царь, а ученик Христа. Причем здесь северный город? Напротив – старик. Говорит беспрерывно. Без постели спит с армии. Доски. Голые, блестящие. Третьи полки – для багажа. Там спать лучше всего (мне и отец-покойник об этом рассказывал). Холодильник дед увидел еще в 62-м, в Узбекистане. Узбеки – богатые и чистые. Казахи – сытые и грязные. Сам старик – мордвин, недавно разбитый инсультом. Засыпая, думаю: «Казахи – грязные. А как же Чокан Валиханов, Достоевский, Семипалатинск?»