December 4th, 2012

За сундучком. 4. С братом на Пречистинке

1 декабря в Москве накрапывал дождь, который никак не мог справиться с огромными кучами влажного снега, такого же серого, как утренняя мгла. Миша ждал меня на Ленинградском. Перед нами раскинулось поле наших традиционных зимних встреч. В гостинице помылись и побрились. В столовке сделали хуже. В прошлом году (когда потерял носок) был белый рояль, и мужик в белом наигрывал «Yesterday». Нынче девушка в возрасте яростно жарила яичницу, которую покорно дожидались два тощих китайца. В столовке много азиатов – казахи, узбеки и влажноглазые индийцы с цветом кожи в жженый сахар. Завтракали – на весь день. Томатного сока – не было. Не было и горячего шоколада. Хорошо хоть эклеры остались. Кризис. Стюард на выходе проводил два наших грузных от пищи тела язвительным «до свидания». Миша ответил с пренебрежением, соответствующим уровню язвительности: «Не прощаемся. Придем еще».

Сначала попали на Петровку. У брата план – попасть в галерею искусств Церетели. Все-таки Зурабыч Мише начальник. Потом – в главное здание Академии художеств. И – галерея Шилова. Вечером – достойный театр. На Петровке -  музей современного искусства и – моя Мухина. Слоноподобные медные грузинские крестьяне. Миша сказал: «Не то. Нам нужна Пречистенка». Во дворе Высоко-Петровского монастыря я сидел на лавочке, смотрел на паломников (масса женщин и один неопрятный мужик). Карлица в черном, горбатенькая, похожая на грузную, старую ворону. Брат возбужденно рассказывал о строениях древней обители. То ли юного Петра здесь прятали от стрельцов. То ли стрельцов от гнева молодого Петра.

На Пречистенке стоит памятник Энгельсу. Смотрится дико – за спиной немецкого фабриканта древние палаты (маленькие окошечки, забранные решетками, малиновые стены, каменные белые наличники). На Пречистенке, в 21-м доме – госучреждение – Академия художеств. Выставка академика Серова. Графика. Мощная. Мрачная – ржавые корабли на Арале и композитор Вагнер. В стык, на той же Пречистенке – частная Галерея искусств Церетели. Просторные помещения. Огромные книги (о Церетели). Внушительные, неопрятно налепленные картины академика. Чарли Чаплин – не комик, а трагик. Заготовки на все случаи жизни. Диана – здесь. Иоанн-Павел II, мать Тереза, Александр II, Александр III (с лошадью), почему-то три мушкетера с д'Артаньяном и Оноре Бальзак, Шостакович. Затертый до дыр Высоцкий. Есть смесь церкви и концертного зала (иконы из майолики). Огромное предприятие – выходим в гигантский цех под стеклянной крышей. Там уже мушкетеры с Александром III на лошади в гигантских размерах. В центре – огромное медное яблоко и – россыпь детских рисунков вокруг (Зурабыч ведет  школу).

От Церетели, мимо галереи еще одного гордеца – Глазунова, направляемся к галерее Шилова (в Пушкинском – Лоренцо Лотто). Я рассуждаю о деньгах. Их на культуру дают мало. Когда денег мало, они концентрируются вокруг немногих центров – Церетели с прихлебателями, ремонт Большого театра. Сотни дворцов культуры рассыпаются. Тысячи клубов превращаются в прах. Зато растут гигантские медные яблоки.

В галерее (государственной! Не частной!) Шилова душновато и тесновато. С ипподромом Церетели не сравнить. Шилов – суетлив. Огромное количество фоток, где он – со всеми. Не хватает Пиночета и генерала Франко. Но, если время изменится – будет Шилов обниматься и с Франко, и с Пиночетом, и с режиссером Такеши Китано. Портреты хороши ранние – семидесятые, восьмидесятые (плотники, пенсионеры, герои-летчики). Нынче – откровенный, чуть ли не на уровне Николая Софронова - кич. Будто рисовано с фоток. Похожий на вампира Зорькин с женскими нежными губами. Жирик – губки бантиком, бровки домиком. Бесконечные порочные попы и мечтательные девушки-монахини. Мастер любит большие женские груди – как «ню» - так солидные шары с пуговками сосков. Портреты матери – в добротных пальто с песцовыми воротниками. Еле успели после шиловских грудей и песцовых воротников в Большой. В Совете – Швыдкой, Будберг, Вексельберг и отчего-то Валентин Юмашев. Из-за этого не кажется странным, что опера «Борис Годунов» (Мусоргский), а Годунова исполняет Ферручо Фурленетто. Итальянец почти не знает русского языка, театрально вскрикивает, катается по сцене и умирает. Гардеробщицы язвят – петь Годунова пригласили итальянца, а он русского-то не знает. Ничего. Швыдкой хорошо по-русски балакает. Из-за Фурленетто-Годунова больше всего (до золотых мурашек по спине) понравилась сцена свидания Самозванца и Марины. Как хорошо нынче поют изображающие предателей и врагов. Силен и Шуйский. А вот Маторин (Варлаам) не понравился. Как цирковой медведь выскакивал на аплодисменты, широко расставлял руки и кланялся. Хотя его особо и не вызывали. Гасла хрустальная люстра. Народ не безмолвствовал. Народ заходился в экстазе, вызывая красавчика Ферручо, который изображал Годунова, еле-еле ворочая языком по-русски.