November 1st, 2012

За сундучком. 2. Солнце в озере

А наутро было солнце. Не летнее сусальное золото, как с иконы, а густое, самоварное. В конце октября светит тяжелое, с трудом просовывающее лучи сквозь плотный холод. И небо бледное, и лед на лужах не растоплен. Ели – высокие, черные – так же черны, что и вечером. Все как в любимом (из далеких времен) Нагорном. Ледок хрустит под ногами, и старые баташки не подводят. Ногам тепло, не сыро. Старое отцовское пальто и приблудная кепченка. Хорошие вы мои! Это не я вас надел, это вы меня одели, оказавшись на голове и плечах. Изо рта пыхает пар, как в январе, но тепло груди и воспоминаниям.

Отметился. Меж желтых флагов отправился в столовую. Песни сквозь динамики никто не цедил. Что-то шелестело – а так райская морозная тишина. Под столовку отдали спортзал. Скромненько (а еще в боулинг рекламируют сходить! Какого черта!). Резиновые сосиски. Дохлые макароны и отличный чай с мягкими пирожками. Обдумываю, как бы парочку пирожков умыкнуть.

Н. и С.С. - завтракают. Куриные кости и недоеденный хрен (никто не курит и не пьет). С.С., прихлебывая черный, горячий чай – все про молодежь. Почему в театре ее так много. Я – потому что скоро война. С.С. – кто сказал. Я: «Не я, а изборские мыслители с пророком Прохановым во главе». С.С. – «Читай!» Зачитываю «Завтра» (она – в кармане): «Вот перед концом древние инстинкты повылезли. Хочется маму навестить и в театр сходить. Малый – театр серьезный (Соломин). Не какой-нибудь «Ленком» с суетливым Захаровым (поджигатель партбилета – лучший театральный номер конца восьмидесятых).

Толстой - к славянофилам. «Князь Серебряный». А здесь расхожая заказная байка про «Дон Жуана». Русская тема. Что говорит Дьявол-Невзоров: «Я дело сделал, теперь придет неведомая сила, мне не подвластная». Неподвластность – извечный российский оселок. Бабы. Донна Анна (позже Блок по ней прошелся). Дон Жуан ее отца грохнул. Брата грохнул. Какого-то вертопраха (любителя девиц) – тоже на шпагу наколол. И что же Анна? Вешается на шею Дон Жуану. Здесь неподвластность (уже общемировая) в женской интерпретации. То есть махровая, стоеросовая глупость. Простая мысль: все бабы – дуры. И глубокие. Вот и донна Анна – вешается на шею, прыгает на коленки мужику. Если надо – умрет за мужика. От чего? С.С.  соглашается: «Этому нет ответа».

А что вокруг могилы, откуда выходит каменный папаша-командор? Космос. Болтаются в сей промоине космические светила. Чернота. Малюсенький Дон Жуан с полоумной своей бабой. Почивший командор. И сам черт. И сам Бог. Все малы. И только великая пустота, объявшая маленький испанский городок. Что в космосе жизнь? А смерть? Дьявол поет (плохо, что в Малом запели по-опереточному) – у вещи две стороны. Одна вдавлена. Другая выпучена. И истина – узор, что змеится между вдавленным и выдавленным.

Наиболее успешны те людишки, что всегда там, где узор. Когда «узорных» становится слишком много – тогда война. Она или вдавит, так что хрустнут кости. Или выдавит, так что глазищи вылетят из орбит. Грудь переломана. Глаза выдавлены. Лик войны. О том пьеса. Оттого много чуткого молодого народа.

Попил чаю, и вселенная не провалилась. «Покровское» - три многоэтажных корпуса. Желтый кирпич. Шелковые занавески. Множество деревянных, стильных домов. Цельные бревна. Алая черепица. Между – заборы бордового цвета. Коттеджи. Таунхаусы. Лестницы засыпаны желтыми листьями (сукровица раненого солнца). Листья сгребают осторожные таджикские женщины. Под склон. Открываю калитку. Дубы – мощные, высоченные, как в Ельниковской роще. Хрустящие листья-чипсы. Безнадежно и страшно блеснуло, как ждущий тебя нож врага. Ближе. Ниже. Вот оно – озеро. Огромное. В вялых камышах и глупых (не знают, что осень), пронзительно зеленых лопушках. Вода непроницаема. Справа, по ряби, лениво перемигиваются блестки солнца. Как огни маяка. Маячков много, и все медленно крутят лопастями вокруг негасимой лампады. По берегам баньки. Вдали одинокая лодчонка.

Мероприятие. М. говорит – хотели нас уничтожить. Ни хрена! Ни хрена – отвечает зал. Были и будем. От нас – А. Делом нужно заниматься, делом. Вечером Н., А., С.С. – в Сандуны. Мне – нельзя. Башка может лопнуть. Читаю. Смотрю дурацкий фильм про дружбу французского аристократа-инвалида и его черного (Сенегал!) слугу. Будто бы между паралитиком и черным – духовная связь. Не досмотрев, мирно засыпаю. Последняя мысль – а таджики, убирающие листья, могут проникнуться ко мне близостью, которую дает только душа?