October 24th, 2012

Сундучок зеваки. 12. Реклама на остановках

Водопроводчики разбили дорогу, взрезали жирную глину хищным железом и повесили возле калиток бумажки: воды не будет три дня. В конце, скупо: приносим извинения. Набрали в тазы и ванну воды. Заткнули ванну затычкой. А она – пропускает воду. Но – медленно. Мучились с тряпочками и целлофаном – уходит. Думалось: мы жители пустыни. Жертву приносим, изливая в песок драгоценную влагу. Из ванны вода уходит. Мы приносим жертву. Неведомые нам языческие божества жрут водицу. Видно, провинились. В чем – не нам знать. Виноваты – и все. Виноваты не очень – жидкость уходит постепенно. Значит, духи дают нам жизнь, пусть и медленно утекающую. Измерил – треть ванны, примерно в сутки, испаряется. Набрать полную – на три дня хватит. Самонадеянность. Процесс принесения жертвы исчислял по дням. Мистическое хотел неволить жалким человеческим рацио. Был наказан – вода уходила быстрее расчетов (в понедельник и вторник она вся ушла. Обильно пользовались запасами – туалет, чай, мытье рук, ежесуточное омовение моего немалого тела). С утра, в среду, вода закончилась. Ванна стояла сухая. Духи начали мстить – вонь поперла из унитазов (у меня в доме их два). По маленькому – на поверхности. И по большому. Лично я существо чуткое на эстетику окружающих явлений. Недолюбливаю сельские деревянные нужники. Но там суть человеческая глубоко на дне. Там же, с легким шелестом, будто вареная лапша, сонно ползают бледные черви. Если народ промахивается вокруг адского жерла – неприятно. Здесь же – белое, кафельное – и оно. Наказание видом. Запахом. Он, зараза, резкий, кажется, ест глаза.

На чай воды еще хватило, но на омовение тела – нет. Приедешь на велосипеде, потный, надо мыться. В саду – старая ванна. Полна воды. Вода не очень чистая. На дне в мелкую, тяжелую пыль размытая почва, мелкие опавшие трупики яблоневых листьев. Цвет воды коричневый, но до дна видно. Пить нельзя. Омыть передние и задние части – можно. Холод. Изо рта – влажный пар. Зеленая еще трава от утренней влаги полегла. Желтые листья груш и вишен. Небо низкое, серое, мелко цедит ледяную изморозь. В трусах, с ковшиком подбираюсь к ванной. За оградой - дом соседей. Ни души. Остаюсь в костюме Адама. Черствый, коричневый кусок хозяйственного мыла. Тру лысеющую голову мыльным огрызком. Башка омыта из ковшика дождевой водой. «Человек дождя» в чеховском «Вишневом саду».

В странном чувашском журнале с Федоровым и Яклашкиным чеховский сад – не вишневый, а вишнёвый, т.е. для удовольствия. Убогая подтасовка. У Антона Павловича, в конце пьесы, слышны звуки топора – вишни рубят. Верю тем, кто чуял в этой вырубке скорую революцию. Мне даже мнение Чехова неинтересно – революция, и все тут. Россия – топор (и орудие труда, и просто оружие) – топором и лодка, и дом, и храм – вишнёвый сад (дворянская Русь) – рубят – революция (Белинский звал к террору) – модернистское искусство (Шостакович). С такой логикой духа и такие журналы – можно плакать! Революция, однако, прошла. Близится к закату контрреволюция. Мои вишни никто не покупает (а кто я по социальному происхождению – точно, не дворянин). Холодно по-осеннему – вишни и изошли листом. Ветки, как хлесткие прутья, торчат в сером небе. Небо – плачет грустно. Жжет кожу холодом нечистая водица.

Остановка напротив «Чулочки». Не только сборный концерт чувашской эстрады. Сваяли сборный и из русских номеров. Но объявление  о русской солянке сорвали быстро. Отдельно, на стальных трубах, рекламные щиты Витаса, Дианы Арбениной. И – новинка – большое цирковое шоу из Китая. Только узкоглазых не хватало к опавшим вишневым садам.