October 8th, 2012

Дневничок, ЮБК. 22. Симферополь-Нижний

Поднимались лесом на Ай-Петри – до конца разбил кроссовки. Пыльные. Рваные. В них – что очень приятно – собрался в обратный путь. Еду на день раньше И., В., Н. Остаются Олег с семьей и мама с Мишей. Я – словно ледокол «Ермак» - торю путь на Север для всех остальных кораблей нашей флотилии. Брат Олег с женой уехал в  Партенит. Племянник с Анькой отправились к каким-то ослам и лошадкам пони. В. и Н. радостно помахали ручкой и упорхнули в Кацивели, в Аквапарк. И. попросил не приходить на автостанцию. «Купайся, - сказал я. – Не теряй времени. Через несколько дней мы продолжим наш совместный, бесконечный путь в пустыне жизни. Вы с матерью не очень рады будете видеть друг друга. Собрались на автостанцию провожать меня, нагруженного вином, мать да брат Миша.

В душном магазинчике беру пюре-полуфабрикат. Колечко полукопченой колбаски. Десять яичек. Помидорки. Воздушный украинский хлеб. Пакетики чая и мешочек – грамм сто – мармеладок к чаю. Устраиваю придирчивый расчет по деньгам – поезд на Пермь – через Горький – уходит в 8.10 вечера. Ночь, день, а в 4.10 утра четыре прицепных вагона оставляют в Горьком. Украинские гривны нужны только в Симферополе, перекусить перед посадкой. Решаю – десять гривен и две. Куплю горячих пирожков с ливером и «Живчика» - газированного фруктового сока.

И. сварила яиц и растворилась. Автостанция. Сверху, с дачи, торжественно идут мать и Миша. Старый, седобородый, хромой, истерзанный щелочными мыслями, рад родне. На маме легкое платье и шляпа. Срываю какой-то цветок с куста, нависшего над дорогой, и приделываю маме на шляпку. Мама (расчетливость нищего во мне – от нее) передает черный пакет: еда на дорогу.

Крепко обнимаемся с братом. Не горько – увидимся в Москве, в декабре. Потом Питер. Новый год. Маленький автобус, забитый под завязку сумками и отдохнувшими до усталости. Дорога бежит к Ангарскому перевалу, и Крым свертывается в памяти, как кинозапись в оцифрованный формат.

Симферополь. Воздушный сахарный вокзал. Толпа. Пора ужинать. Ухожу в глубь кривых одноэтажных улочек. Лавочка под алычей. Россыпь желтых ягод. Мама положила булочки и огромный кусок буженины. Пирожки с ливером не нужны. Гривны остаются на будущий год. На десятке – Иван Мазепа, а на затрепанной двушке – Ярослав Мудрый (он украинец?) с киевской Софией. Еще блеклые пятьдесят копеек с трезубцем.

Когда прощались с Хафизой, твердо обещали: будущий год – и снова только Крым. Сначала будем в Феодосии, в Коктебеле, в Керчи и Евпатории. Потом – десять дней – Алупка. Каждый раз часть наших сердец остается в Крыму, растворившись в тенях Воронцовского парка. Хафиза приготовит нам дешевое жилье. Созвонимся заранее.

Возле меня собираются дворовые коты. Режу кусочки мяса. Кормлю. Себя уже накормил. Раздолбанный плацкарт – место верхнее, окно сломано, и ветер дует в голову. Ложусь голово       й к проходу, ногами к ночному ветру. Ноги кутаю в шерсть одеяла. Со мной всунута на полочки семья. С семьей не разговариваю. Закрывал ногой ночью окно – зрелая девица визжала – душно. Папа с верхней полки тут же распахивал окно, и прохладный ветер бежал от ног к груди. Чем дальше на север, тем воздух становился холоднее. Девица выступала, а днем, с мамашей, они валялись весь день на нижних полках. Сесть и поесть было невозможно. Напротив, на боковых местах – не лучше. Пожилая маман и невообразимых размеров дочка-старшеклассница. Девочка-монстр все расчесывала длинные черные волосы и учила мать жизни. Мамаша вяло огрызалась. Обе отроковицы, к счастью, надолго утыкались в электронные досочки фирмы «Apple». Их писклявых голосов не было слышно. По спине прошла крупная дрожь – представил: длинный волос толстухи попадет на кусочек моей аппетитной колбаски.

Слез. Молча сгреб постель мамаши. Уселся обедать. Черные трусы. Ноги в заплатках пластыря. Страшная небритая харя. Тщательно, грубыми пальцами, берет дольки мармелада, сует в рот, молча прихлебывает горячий чай.

Между прочим, когда направление движения паровоза поменялось на противоположное, мужик-отец живо захлопнул раззявленное окно, и уже я страдал от духоты. Нет, стар я для того, чтобы любить конкретного человека - толстых девиц, их тощих мамаш, угрюмых отцов. Да и я – страхолюдина мелкоглазая, пожирающая мармелад – не являюсь объектом их восторгов.

Вечером второго дня были в Орле. Пошел к белому памятнику Тургеневу (паровоз в Орле стоит 40 минут). Писатель в сапогах, с ружьем, с охотничьей собакой. Этот вооруженный землевладелец говорит (надпись на памятнике): «Русский народ – юный и сильный. У него есть будущее. Он верит в это будущее и имеет на это право». Орел – город первого салюта. И город моей личной брони. Внутренняя кожа северного человека, сброшенная беспечно у солнечного моря, мелкими стальными пластинками одевает его с макушки до кончиков пальцев. Небо в Орле кроваво-алое. В Горьком будет холодно.

Дочитываю Арона. Дописался сей теоретик – на протяжении примерно двух веков ни один французский режим не укоренился настолько, чтобы противостоять любому кризису. Бедный Саркози! Он не читал этих пророческих строчек.

Ночь. Город Горький (действительно – не сладкий). Дождь. Капли с Волги на пыли троп Ай-Петри. Снимаю и кроссовки, и рваные носки. Кидаю в мусорку. По холодным лужам шлепаю в резиновых тапочках. А.П. – четкий, отглаженный, строгий: «Здравствуйте, Игорь Юрьевич!» Баргузин. Рокот мотора. Я: «А.П.! Две недели назад страшно болела шея. И вот – прошла!»

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 27)

Ирина начала рассказывать о каком-то мужике, через ее фирмочку стремящемся разъехаться с престарелой мамашей и при этом «надуть» ее в денежном отношении. Надуть старушку, причем в совершенно законном порядке (никто не прикопается), можно. Легко. Надо учитывать – старушка очень стара и очень больна. Деньги ей абсолютно необходимы на дорогостоящие лекарства. Она видела все документы. Болезнь серьезная. И, хотя старушенция действительно выжила из ума и совершенно невыносима, факт остается фактом: взрослый сын а) обманывает мать; б) лишает ее крупной суммы, позволившей бы старухе потратить их на лечение и, в конечном итоге, продлить жизнь. Сам мужик, естественно, пьянь. Но с амбициями – когда-то преподавал в сельхозинституте растениеводство.


Collapse )