October 2nd, 2012

Дневничок, ЮБК. 19. Выброшенный на скалы

С утра – дикий ветер и одуревшее солнце. Сдувает продуктовые палатки с берега. Идем с И. мимо детского пляжа и скалы Айвазовского. Женщина говорит – хочу соленой и вяленой рыбки. Берем. Берем, наконец, у старого морского волка его «акулку». Мимо беломраморного чайного домика – в заросли магнолий, под высокую стену из ракушечника. И. осторожно пробует «акулку». «Акула ест «акулку», - говорю я. С огромным черным кругом на спине выхожу навстречу ветру. Сшибает с ног – ветер, солнце, высокие и белые гребни волн. Между белыми барашками мельчайшими мотыльками рассыпаются золотинки воды. Все остальное – синь моря, обморочное сияние неба. Кипарисы-иглы порывисто кланяются под ветром, как тощие молодые дамы, внезапно охваченные истерикой над гробами возлюбленных. Если бы дамы-кипарисы могли рыдать в голос – какой вой стоял бы на побережье! Немое горе мечущихся кипарисов и сатанинский посвист морского ветра.

С чем сравнить в музыке: ария варяжского гостя, «Садко», Римский-Корсаков? Слишком грозно и тяжеловесно. Здесь – вертлявое кривляние кипарисов, истеричное буйство золоченых пошло, как в цирке, волн. Подошел бы последний альбом Van Hallen. Первая вещь уж больно хороша. Или Whitesnake? «Forevermore». Не то! Тяжеловато. Вот если б ночь, луна и буря. Пробираясь средь порывов ветра на скалу Айвазовского, согласился на Annie Haslam – «Nature boy» - живо, игристо, умно.

Наблюдаю пляж со скалы: в Крыму много семейных. Мужики – стандартны. Среднего возраста. Старые днем на пляж не суются. Раннее утро. Днем – давление. Если уж дамы, то с детьми. ЮБК – семейное место. Мамаши молоды и также без изъянов. Не кривоногие. Не пузатые, тела чистые, без бородавок в неожиданных местах и дискредитирующих родимых пятен. Тела свинчены крепко. В узлах не разболтанные. Почти не одеты, а ничто не растет наяву. Спокойно и строго смотреть на этих матрон не стыдно. Вот я – убог. Зубов-то нет! Как мне женщинам показаться. Не дай бог, улыбнуться в полный рот!

И. закончила есть рыбку. Вот кому я нужен – и хромой, и беззубый. Плыву в море на круге. Маска – лицо в воду. Сильно качает, а на дне покой, и водоросли еле колышутся. Метра три глубина, и лечу над дном. Медленно ухожу на глубину. Перевертываюсь – и неожиданно проваливаюсь в узкую дыру. Застреваю. Башка оказывается вместе с ногами, обутыми в ласты. И – ни туда, ни сюда. Страшным усилием, захлебываясь солью воды, разрывая круг, высвобождаю одну, затем вторую руку. Спина уходит вглубь,   вместе с измученной страхом и жизнью (мысли паршивые) башкой. Проваливаются в узенькое отверстие ноги с жесткими синими ластами. Воздуха почти не осталось, но, оттолкнувшись ногами от воды, ухожу к гигантским подводным камням. Мелькает, как последнее без кислорода: «Вот я и родился наоборот». Выпрыгнув, вижу, что стремительно несет к хаосу прибрежных скал. Но сил нет. Один удар. Второй. Никогда не бывает насморка на море. На Волге вода попадает в нос, и его тут же забивает вязкая слизь.

Швыряю круг дальше и выше, на одетые тиной бока валунов. Круг задувает ветром выше, выше. Туда же кидаю ласты. Бьет тело о камни.  Лишь руками прикрываю голову. С очередной волной прижимаюсь грудью к острому камню. Долго окончательно выбираюсь из воды. Иду по волнорезу. Навстречу – встревоженная И. По белому бетону тянется тонкий кровавый след. Вырвало ноготь со среднего пальца. И. перевязывает палец тряпочкой. Теперь на ляжке – красный ожег. На пальце – тряпка. Трусы прожжены угольком. Небритая морда. Братья ждут. У уличного повара они купили плов. Средний брат говорит про утерянный ноготь: «Поешь мяса. Легче станет».