September 20th, 2012

Дневничок, ЮБК. 12. Ласточкино гнездо – Судак

И. уплетает персики. Меня кормит яичницей по-грузински и виноградом. В Украине – удивительной мягкости хлеб. К полудню разбирают. Видно, бедность. Питаются хлебом и молоком.

По телеку – англичане впервые за пятнадцать лет спускают на воду атомную подлодку. У них – еще хуже, чем у нас: рабочие – старые. Молодежь – бездельники. Городок живет многие века (средневековье, ремесленные гильдии до сих пор) постройкой плавстредств. И вот он умирает. Умирает его тысячелетняя история. Почуяли ветерок со стороны заклятых германских берегов – нужно поддерживать миф о всемогущих англосаксах. А подводных крейсеров – нет. Строить их – некому. Старый рабочий. Учит молоденькую сикушку прокладывать электрокабели. Девчушка – будто из нашей чебоксарской подворотни. Жует резинку. Брови – в колечках. В ноздрях – кольцо, как у папуасов. Даже в пузе – кольцо. Готы – девица вся черная. Визжит от восторга – получилось впаять проводок. Мастер тяжело вздыхает. В Германии – не лучше. Дохнет, как мамонт, весь индустриальный мир. Гниет и Лондон, и Москва.

В семь утра идем на пристань. Многочасовое плавание до Судака. Сначала византийцы. Потом монголо-татары. И – вершина истории: западное господство генуэзцев. Расцвет торговли. Юные сыны динамичных средиземноморских жуликов (нынче термины - средний класс, кредит, процентная ставка, коммерция).

Поворот в  можжевельнике. Рев. Выскакивает белый «мерс» без верха. Низкий, мощный, высокомерный. За рулем – черный. Хохочет девица. Плещет по ветру розовый шарфик. Английская подлодка. «Мерс» немецкий. А крепость нас ждет итальянская. 14 башен. Зубцы, как на Кремле. Стены – три метра толщиной. Консульский замок. Чудовищный обрыв, и длинная желтая трава стелется под морским ветерком над древними руинами.

 Европейская перспектива в Крыму. Настроение портится (а в Судаке мельчайший, как зола, серый песок, и столько  глупых на песке – не продохнуть, а песок в складках купальника остается до следующего сезона). Нет, чтоб хряпнуть стаканчик – но не пью.

Пароходик отваливает от алупкинской пристани. Солнце – как освещение в отеле «Рэдисон»: шикарно и стандартно. Корма. Все занято. Юркая девица скользнула между огромными краснорожими  мужиками. Ноги – за борт. Сидит. Нагло покуривает. Похожая на крысу бабка (длинный нос, выдающиеся передние зубы), бьется буйно за местечко для вялого внука. Внуку – по хрен. Он уткнулся в айфон. Вокруг дряблой старперки красиво вышагивает молодой гусачок.  С ужасом догадываюсь – ейный муж. Дряблая кожа женщины на костях, огромные суставы колен и локтей. Кожа – в огромных веснушках. Супруги противно, по-интеллигентному, воркуют, словно обсуждают качество поэтических переводов Бродского.

Чтобы подняться на верхнюю палубу – 25 гривен. У нас в рюкзаках теплые одеяла: возвращение ночью, на море холодно – наивные люди с верхней палубы! Во всей красе – зеленоватый Воронцовский. Солнечный, по-утреннему умытый Ай-Петри. Мисхор - Русалка (тот же мужик делал, что памятник погибшим кораблям в Севастополе).

И – вот он, мрачный привет с берегов Рейна с издевательским названием «Ласточкино гнездо». 1912. Баку. Черная нефть. Архитектор Шервуд. До неприличия богатый бакинский немец Шнойбель (хорошо хоть, не Шнобель).

Сколько на Руси издевались над иноземными купцами-промышленниками. Будто игрались массивными игрушками. Ганзейский союз – Новгород. Москва Новгород разгромила – сдох Ганзейский союз. В Москве только ржали. Голландцы, суконное производство. Петру нашептал Брюс – и нет голландцев. Московская кампания (англичане, раньше Ост-Индской фирмы) – работали с середины шестнадцатого века. Москва в 1649 всех разогнала – мол, англичане людишки ненадежные, своего царя казнили. И вдруг – невиданные вольности. От Петра. Но почему-то только для немцев. Крепостные рабочие. Купец может покупать крестьян, а царская монополия остается на зерно, соль, водку, табак. При Петре иностранщики хлынули на Русь. В шесть раз выросли объемы промышленного производства. Умер Петр – отмена свободы.

Петр III - внучок, говорят, дурак был. Ан, не дурачок – в 1762 году запретил купцам покупать крепостных. Екатерина Великая – мануфактуры могут создавать все – хоть бы и крестьяне.

Этот Шнойбель вколотил этот замок, как железнодорожный костыль в самую макушку  Ай-Тодора. Нате вам, дикие азиаты, долго вы над нами издевались. Вы блоху подковали – мы на немыслимой высоте подкуем вам неприступную скалу. И при этом все крутились на российских  югах. Не случайно мрачный Говорухин со своими «негритятами».

Что-то будет: подлодка – Мерс – Костыль Шнойбеля – Генуя на Черном море. Точно: полетели из трубы раскаленные угли. Мои короткие штаны прожжены. Чрезвычайно свежая, мобилизующая резь. На загорелой ляжке – алое воспаленное пятно. Вокруг крики. Сдуло краснорожих, старуху-крысу, дребезжащую костями интеллигентку (ее муженек давно уже сидел в салоне). Не сдвинулась с места юркая девица, да я-осталоп с видеокамерой. Ялта. Алушта. Село каких-то генуэзских братьев-садистов. Затеплился новый свет. Потрясающие, невиданные скалистые горы. Грот Голицина. Ленивая голубая вода, идущая мягкими, мощными складками. Таможенная башня. Рядом базилика (малюсенькая, две тысячи лет, гладил долго ее желтые камни, а священника так и не дождался). И, главное, как завершение огромного туманного изгиба, мыс с фантастическим названием Меганом. У них – мыс Канаверал, атолл Мороруа. У нас – Меганом. Только звездолеты уходили с этого потрясающего в неземной красоте мыса пятьдесят тысяч (а может, сто) лет назад. Опять же – «Белое солнце пустыни».

Генуэзцы охраняли площадку. Кто-то ждет звездолеты с Меганома. Мрачный замок (не то что злобные выкрутасы влюбленного Шнойбеля). Башня консула. Мысли о козинцевском «Гамлете» со Смоктуновским. Аттракцион: «Средневековые пытки». Билеты продает белобрысая здоровая тетка. Рядом – обрыв огромной высоты. Говорю: «Такая добрая женщина – и такая мрачная выставка». Тетка почему-то отвечает: «Бывали разные времена». Мистика. Может, эта тетя, в молодости, веке эдак в XIY колупалась щипцами в нежном мясе богохульников.

В самом замке – стреловидные окна. В них – витражи. Огромные камни и измельченные на цветные лоскутки солнечные лучи, вызревшие на  лазурном море, омывающем Меганом.

Отходим в море к вечеру. В., такой ласковый, вдруг рычит скрытно: «А ну-ка встал и пошел быстренько отсюда!»  Какой-то толстый занял наши места на корме. Сначала – культурно: «Освободите места». Нет контакта. Старший сержант внутренних войск (а ведь выпил изрядно) во второй раз включил глухое рычание. Молодец. Сидим удобно. Толстого сдуло. Краснорожие совсем заалели. Юркая девица так же болтает ногами за бортом. По радио – приличная музыка. Красавчик Фредди «Made in Нaven». И плавно растворяется территория неземного космодрома. Небеса бурлят невиданными облаками. Сквозь – четкие снопы света. За нами гонится дождь, но огромная, как Арарат, туча догнать не может. Зная о неземном, беспрерывно снимаю небо. Появились в масляной тяжелой воде дельфины. Идут у носа пароходика. Аю-Даг свалился с неба. Стало темно. С Меганома в бескрайнюю вселенную ушел необыкновенной красоты космолет. Я не видел, но чувствовал это.

Остались – прохладный морской ветер, россыпи бесчисленных ялтинских огней, да вьющиеся над трубой мотыльки кроваво-красных угольков (И. бережно прилепила мне на руку плотный лист пустырника).