September 7th, 2011

Следствие закончено, забудьте

Практически никто в республике, кроме регионального отделения партии "Справедливая Россия", не интересуется темой федерального приоритетного национального проекта "Новый город". Состоялся суд над бывшим министром строительства Чувашии, экс-гендиректором ОАО "ПГК" Филатовым. В суде было доказано, что благодаря деятельности господина Филатова со стройки исчезла сумма в 131 миллион рублей. За это деяние Филатов получил условный срок. Прокуратура Чувашской Республики, которая изначально требовала для Филатова наказание в 9 лет лишения свободы, не согласилась с мягким решением судьи Московского райсуда Чебоксар Капитоновой и обратилась с кассационным представление в Верховный Суд Чувашии. Верховный Суд оставил решение судьи Капитоновой в силе. Я задавал два вопроса. Как может случится, что за украденный мешок картошки человека приговаривают к 3 годам реального лишения свободы, а за 130 миллионов рублей дают условный срок? И смирится ли с подобным унижением пркуратура ЧР? Мне казалось, что прокуратура выйдет на российский уровень и уже там попытается оспорить решение чувашских судей. По имеющимся у меня сведениям, прокуратура Чувашии не намерена идти дальше и пытаться заменить условное наказание Филатову на реальный срок.

У нас, как в Италии, в 70-е годы. Помните замечательный фильм Дамиано Дамиани – "Следствие закончено, забудьте".

Две даты

2 сентября 45-го года окончилась Вторая мировая война. 31 августа повесилась Марина Цветаева. 70 лет прошло с повешения. Окончание войны, даже некруглая дата, несравненно важнее неполного юбилея самоубийства. Точно так же, как вот я - малюсенький, а моя страна огромная.

Есть некоторые ещё - помнят о самоубийце. Но их всё меньше и меньше. Кому нужна такая затратная, по-настоящему, по человечески неудобная вещь, как поэзия?

Но, речь-то обо мне. А мне дата небезразлична. То, что Цветаеву ценю больше Ахматовой - факт. То, что Гиппиус не любила эту самую Цветаеву - тоже факт.Факт и то, что Цветаевой было на это наплевать. В женском воплощении – ум мощного мужика. Разве можно смотреть на это без сострадания. Как корёжило, как било это мужское начало женщину – жуть. Да, по всему ещё – наше, русское, отчего и живы мы – через поэзию, через прямо-таки физическую любовь к Пушкину – открытость пустой, бесконечной яме космоса.

То же, что и с мужским началом – страшно смотреть было, как корожило и било маленькую женщину. Все мы в России любим эту отраву – посидеть рядом с тем, через которого струится ужас космоса. Стишки почитать.

…Время! Я не поспеваю.

Время, ты меня обманешь!

Время, ты меня обмеришь!

Время, ты меня крадёшь!
- Поезда с тобой иного
Следования!..
Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную.


Вот и миновала... Головой в петлю. По молодости – в этом была “поэтическая” тайна. Все поэты не своей смертиью умирают – вот и эта. Читал – читал – думал: “Эта та – от чего?”

Может папа – музей слепков организовал. Всё великое – но всё ненатуральное. Этакие задворки Эрмитажа. Мама – чрезвычайно странная особа. Получилось: женский слепок с древнего мужского торса. Греческого. Все Крым, Крым. В Питере революция, любимый Блок радостный вместе с Брюсовым в пользу революции определяются, а она, видишь ли, в Феодосии.

И муж, Сергей Эфрон, чёрте где болтается – то он белогвардеец, то революционный советский агент в Чехославакии. К тому же, вечный студент. Значит – нет денег. А Цветаева к материальным трудностям никак не приспособлена.

Вдобавок к неизличимым изломам души нарожала детей. И это почти лесбийское – Софья Парнок. И всё это разъясняется. Серебряный век... Все шибленные...

Как я по Вашим узким пальчикам
Водила сонною щекой,
Как Вы меня дразнили мальчиком,
Как я Вам нравилась такой...


Какие-то бесконечные мужики. Берлин, Прага, Париж – нищета, грязные мётлы, пшено и постное масло. Выкодрючивание на голой, раскалённой сковородке. Сейчас это противно. Даже резкое, обрывистое и опасное, как бритва, Маринино слово не может одолеть чувство брезгливости. Брезгливости по отношению к себе самому. То же – чёрт на раскалённой сковородке. И сковородка не моя. И огонь не я разжигал.

В довершении ко всему детей пережила. С Муром нечто неясное. Любила же (лучше бы оставила в покое) Ариадночку. Ариадна Эфрон – жизнью своей и мыслями – нравится мне гораздо больше, чем её вечно “разогретая” мамаша.

Маленькая Аля пишет: “Моя мать. Моя мать очень странная. Моя мать совсем не похожа на мать. Матери всегда любуются на своего ребёнка и вообще на детей, а Марина маленьких детей не любит”.

Потом десятилетиями трудится Аля в Клубе, в Туруханске. И сидит со Шкодиной вв маленькой кухоньке. В петлю не лезет. Ни на кого не обижается. Рисует стенгазеты на Новый год и 8-е марта. Где Париж, и где Туруханск? И – ничего.

Вот Ахматова со своей подружкой Раневской, в войну, кажется в Ташкенте. Пили водочку и винцо наедине, тоже ничего. Легенда. Великая Ахматова.

Маленькое повешение маленькой гражданки Марины Цветаевой. Думаю сейчас – а, может, страшной гражданки Цветаевой. Софья Голлидэй. Не совсем нормальная дочь Ирина. Ирину – в детский приют. В приюте Ирина. Без матери, гибнет от слабости. Пишет: “мой праздник жизни – стихи... Ну, Аля выздоровеет, займусь Ириной”. А теперь поздно...

Ничего личного. Только поэзия. Как чудовищный тесак, разрубающий всё привычное, естественное – мать, бабушка, брат, отец. Тесак этот в руках у Марины. Устала рубить – петля. Когда-то с томиком Марины не расставался. В конце девяностых вскарабкался на Ай-Петри с её книжкой. И, дурак, читал на вершине – там где камни, ветер и солнце. Теперь на Ай-Петри стихов не таскаю. Тем более цветаевских.

Взяв томик русской поэтессы,
Стою у кромки голых скал.
Такой изысканейшей пьесы
Не видел раньше, не читал.

Корона реет над волнами
В километровой вышине.
Дышу то ветром, то стихами
В безлюдной, светлой тишине.

В строках загубленной Марины
Увидел пропасти провал,
Её иззубренной вершины
Скитаясь по миру, искал.

Хотел увидеть то, что спето
Сиреной, певшей у вершин.
И вот стою – Ай-Петри. Лето.
Взмывает жаром из долин.

Как кромка пропасти бездонной
Её негладкая строка.
Она ушла непокорённой.
Шагнула в пропасть. И в века.

20 августа, 2001 год, Ай-Петри