i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

За сундучком. 5. Места, где живет неуловимое

Решение – в пользу неистового взгляда. Я – сказал Мише – в Москве, чтобы ловить неуловимое? Ответил ему: «Кладбище – то самое место для ловли».  «А вдруг, снег?» - вопрос брата. «Это сейчас подморозило, а ну как заметет – ни одной надписи не разберем». «А храмы и монастырская стена», - снова я. «Нет, сил не хватит, – брат -хочется тепла и новизны в древности». Вопрос показался взвешенным – в декабре надо бродить по музеям, а не болтаться по кладбищам, даже если оно Новодевичье. С Тверской – на Красную площадь. Мавзолей закрыт стальным забором. Напротив уродливый, шумный каток. Не чувствуют нелепости катания на коньках возле святых могил? Ничего. Недолго осталось. Мы узнаем фамилию того негодяя, который открыл этот каток. Как в каком-нибудь канадском городишке. За подобные преступления (а они страшнее серийных убийств) – никакого откладывания приведения в действие высшей меры. Петля, пуля, шприц с ядом. Вещи идеальные. Осквернение подобного рода карается по высшему разряду – немедленно. Евреи в Израиле собрались в третий раз восстанавливать Храм Соломона. И именно там, где проживают презренные палестинцы. Идеал – но жизней не жалеют: ни своих, ни чужих. Миша недовольно ворчит, ползает чуть ли не на коленях (а тяжело, мы, как и обещали накануне, вернулись с утра в столовку). Выискивает наиболее выгодные ракурсы лобного места, Собора Василия Блаженного и Исторического музея. Стены Исторического музея – цвета запекшейся крови. Думали о Лоренцо Лотто, но решение брата было неожиданным: Исторический музей. Мол, в музее был совсем маленьким – ничего не помню. К тому же – полотна Семирадского («Смерть русса» и «Жертвоприношение»), Васнецова (под куполом, по кругу – «Стоянка древнего человека»). А билеты нынче кусаются – двести пятьдесят за штучку. Да за съемку сто пятьдесят. У брата удовлетворение – и член Союза художников, и преподаватель художественного вуза. Бесплатно – и себе, и мне. Морозный ветер раздул на мгновение бледный уголь солнца в стружках туч. Оно мелькнуло, а дальше, в утробе здания – истинное золото. Чаши, потиры, кубки. Ордена. Женские украшения. Портсигары и подстаканники. И тяжеленное Евангелие в золотых обложках. Изумруды, рубины, яхонты, жемчуг. Бледное солнце разлилось за бронированными стеклами. Выставка русского золота и менты при пистолетах и бронежилетах. Одна вещица сразила меня: резкие грани золотого креста, а вместо Христа, в центре, зеленый глаз огромного, овального сапфира.

Собственно, весь музей держится на двух малюсеньких схемах (полутемная комнатенка) – эволюция Земли, эволюция человека. Здесь, на темных задворках, держат дедушку Дарвина. Темные головы наших предков – питекантроп, кроманьонец – и постоянное измельчение материала. Здоровые, грубые камни и опасно-нежные кремневые наконечники стрел. То же с медью. С железом. С человеческим словом. Все уходит в пространство сверхтонких материй. Слово. Сначала – от руки. Затем – печатная машина. Темный махонький возок Петра. Его печати. И печати Екатерины. Павла и графа Орлова. Мише не понравился Семирадский – пыльный. В зале Николая II по душе пришлись полотна Репина и Серова. Брат Васнецова и сам Васнецов. Голова очистилась до боли. Пролетел невидимый ветер: от разрезанной шинели Корнилова (ядром раздробило ногу, умер в страшных муках через два часа) до грубой клетки Емельяна Пугачева и железной цепи, сковывавшей руки великого русского. Вот оно – неуловимое, что есть только в великих музеях. Кареты. Совсем немного халатов и тюбетеек (хоть здесь еще остался музей русской истории). Мальтийский орден Павла и почему-то выставка, посвященная Никите Сергеевичу Хрущеву. Легкий ветерок неуловимого, что тверже гранита и крепче титана, нес нас к Третьяковке. Миша бубнил: «Соскучился по Сурикову. Настоящий художник должен хотя бы раз в год видеть истинных бойцов прекрасного». Мне смешно, но подшучивать над братом не могу. Он прав. Не только художник. Всякий нормальный человек должен раз в год быть в Третьяковке, в Русском, в Эрмитаже. «Утро стрелецкой казни» - ненавидящие зверские взгляды стрельца и Петра – пересеклись. Взгляд боярыни Морозовой – в ярости, на ничтожных людишек. Репин, убивший своего сына царь Иван, в ужасе вперился во тьму близкого безумия. На мосту, напротив Кремля (Москва-река черна, огромной игрушкой проплывает плавучий ресторан), обнявшись, кричим с братом в объектив: «До свидания, Москва». На мосту пусто и ветер, который нисколько не холодит.

Tags: За сундучком
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments