Понты-фойе кинотеатра из грубого кирпича, выкрашенного бурым. Прокрашены и швы. Ярко смотрятся плакаты, предлагающие посетить один из фильмов. Шесть залов. В каждом по два-три разных фильма. Получается десять фильмов в день. Убойные боевики сопровождаются вырезанными из пластика фигурами героев: медведь с человеческим телом, омерзительно тухлый Шрэк (то ли третий, то ли четвертый). Возле стен - лавочки на кованых фигурных ножках. Одновременно трудятся четыре девушки-кассира в форменных блузках и шейных платочках. Над кассами черное панно с меняющимися названиями фильмов (как авиарейсы) и ценами. С утра сеансы подешевле. 7-8 вечера - четыреста рублей билет. Толчется парочками молодежь, выбирают сеанс и фильм. Процесс ответственный, для молодежи четыреста рублей на одного - не шутка. Рядом - комплекс общежитий студентов строительного и «тряпки» (так называют в Питере институт текстильной промышленности, который заканчивал Косыгин). По помещению разбросаны кафешки, оформленные соблазнительно. Пышечная с кофейными итальянскими аппаратами расположена ближе к центру: круглые столики, стулья, напоминающие тонконогих насекомых. М. и В. от пышек и оладушек (их пекут автоматы) отказались. Мне же хочется. Парней обижать не стоит. Спускаюсь в подвальное помещение, в супермаркет «Пятерочка». Беру девятый номер «Балтики» и бумажные конверты для бутылок. Платить внушительный штраф за распитие в общественном месте не хочется. Серебристые эскалаторы вытягивают наверх. Ребята радостно шуршат пакетиками. Как-никак крепче восьми градусов. Совесть чиста, шесть пышек под слоем сахарной пудры, чашка воздушного «Капуччино» - и восторг охватывает язык, небо, гортань. Горячее и (что приятно) вредное масло. А пальцы - блестят, заразы, словно от интимной влаги. Горячее мучное колечко, упругое, сладкое - да о каком сексе речь! Не надо половой жизни. Приятна жизнь желудка. Парням, как и мне, все веселее. На кирпичах развешаны сознательно неаккуратные портреты великих режиссеров - Аллен, Хичкок, Бюнюэль. Самый похожий - Вуди Аллен. Его очки на худом лице не узнать невозможно. Хорошая звукоизоляция. Стрельба, вопли, но ничего не слышно. Рядом с жесткими лавками - этажерки. На них, под стеклянными колпаками, - искусственные цветы. Наевшись, настроил «Lumix». Подхожу к цедящим пиво. Прошу М. встать рядом с декоративно-искусственным растением, рассказать о прошедшем дне. Брат сообщает: устал, китайцы замучили. Они не только лес и плодородную почву вывозят. Учатся балетному танцу, пению, игре на скрипке и фортепиано, рисованию: «Китай, - сообщает М., - вывозит «остатки плодородного слоя» русской культуры и цивилизационных навыков. Стараются проникнуть в духовное «ядро» государства. Понимают: без этого не внедришься, не захватишь территории. Они не тупорылые америкашки. Надо уметь все делать с нашей «особинкой» - и созидать, и воровать, и водку пить. Бригады «квалифицированных специалистов» гуртом вывозятся на заработки в Поднебесную. Ощущаю на себе. Мои картины хотят купить. Не продаю. Зовут на шабашку в желтолицию провинцию - не еду». Размышляю о Дао и нитях, из которых соткано полотно жизни. Китайцы живут неспешно, вдумчиво. Скупают на корню нестойких в культурных навыках дикарей. Гумбольдт исследовал процесс постижения внешнего мира с использованием языка. Речь - бритва мысли. В России шли дальше (Харьковская школа) - постигали в языковых формах внутренний мир. Без этого не существовало бы лучшей в истории человечества русской поэзии. Китайцам - тысячелетним мудрецам, муравьям-трудягам этого не дано. Эту тайну они и стремятся постичь.