За эти отношения виноватым себя не считаю. При воспоминании в душе появляется чувство тепла и благодарности – к этой девушке. Думал – раздвоение. Сейчас понимаю – это целое чувство любви. Но к разным девушкам. Ирина неподражаема. Единственная. Через нее вливалось в сердце чувство любви к детям. К моим детям – Вадимушке и Юре. Любовь сильна, как смерть. Но смерть – это страшно. Сила смерти делает страшной и любовь. И еще ограничения. Смерть, сила, любовь – слишком сильные, прямо-таки необъятные вещи. Ограничиваться одной женщиной они не могут. За пределами человеческого сознания любовь оставляет еще что-то – бескрайнее, непостижимое, то, что человек никогда не постигнет, не одолеет. Единственная открывает поле чувственности и целое небо грусти и радости вперемешку. Через любовь человек постигает бесконечность. Через страсть он делает вывод о вечном. Но уж если к тебе пришло представление об этих вещах, будь готов: двери распахнуты, и в них может войти кто угодно. Она вошла. Звали ее М. Кто угодно в растравленную душу попасть не мог. И рост, и глаза, и грудь, и голос, и бедра, и талия должны были соответствовать моим стандартам. Но в этой девушке должно было быть что-то такое, чего не было в Ирке. Она человек, а значит, что-то в ней присутствует, а чего-то нет. В Ирине много веселой энергии, дерзости, легкости в отношениях и блеска в слегка раскосых глазах. Ирка – моя Кармен. Не та Кармен, что у Мериме, а та, что у Бизе. У М. – противоположность: сдержанность, осторожность в отношениях, вдумчивость, язвительный, не женский ум. М. умнее меня. Она жива – дай бог ей здоровья. Она была моей девушкой. В то же время, когда был я объят страстью к Ирине. У М. не было бандитствующих поклонников и знакомых. У нее были «бандитские» мысли. Разрушительные мысли высказываются тихо. Вот М. их и высказывала тихохонько. Их глубина, смелость и разрушительность нравились. Розанов в юбке. Ирка знала десятки стихов наизусть. М. знала не меньше. Но если Ирка, читая наизусть Гумилева, просто восхищалась и дальше не шла, то для М. здесь-то все и начиналось. Говорила: «Послушай, Моляков, а ведь здесь у Гумилева скрыта страшная вещь», – и так далее. М. рассыпала мысли, играла ими, отнюдь не рисовалась и не хотела произвести впечатление. Размышляла бесстыже при мне (будто раздевалась – медленно и соблазнительно). Она была студенткой нашего факультета и училась на «отлично». М. сразу не поступила на дневное отделение. Пошла на вечернее, а на дневное отделение перевелась только после второго курса, потеряв год. Родом из Череповца, там жили ее родители и младшая сестра. Родители были инженерами на Череповецком металлургическом. Научный руководитель у нас был один – Шахнович. Увидел ее на кафедре – мы только-только выбрали специализацию. Сидели, обсуждали, почему решили бороться с Богом. Я сказал, что ни под чьим руководством, даже под божьим, жить не собираюсь. Не советую и другим. Бог – частность. Не самая важная. М. сидела на стульчике. Короткая стрижка светлых волос. Огромные глаза, увеличенные очками. Белая, строгая блузка. Короткая черная юбка, а на ногах туфли на высоком каблуке с тонкими ремешками, которые высоко обхватывали чуть полноватые и стройные ноги. Ирка моя, особенно по ногам, была несравненно сильнее. Но то, как сидели на ножке туфельки, вот эти ремешочки, а главное, огромные глаза понравились. Будто кто-то шепнул: «И это тоже твоя девушка».