Питер. 2 - 7 мая 2017. 6
Мы прибываем и отправляемся. Дробим пласт времени. Одна станция - рождение. Конечная, куда прибываем, - смерть. Субъект, переживший «прибытие-убытие» один раз, живет в одном месте. Не переживает и похож на дерево: выросло, рухнуло. Рожи у людей-деревьев каменные, лицевые мышцы почти атрофировались. О времени думать незачем. Проблема в том, что подавляющее большинство людей желают сорваться с простого, прочного поводка одной временной единицы: «рождение - смерть». Они неимоверно смешны и трагичны в этом стремлении: придумали вокзалы, аэропорты, постоялые дворы и морские причалы. Лица становятся суетливы, подвижны. На руках появляются подлые машинки - хронометры. Лохматятся, пузырятся эмоции (успеть бы!), мечется сознание в трех «соснах» категорий (вовремя или нет?). Единица человеческого существования ничтожна, но ее-то и кромсают на микроскопические кусочки секунд, мгновений. Это считается насыщенным существованием. На самом деле - катастрофа. Один в толпе идиотов. Идиот в толпе одиноких. Вот вам и я: идиот в толпе одиноких. Культурными считают себя те, кто выбирает дополнительные станции, тем самым оправдывая суету дробления существования от пункта А до пункта Б (Карачуры). Мозг-интриган шепчет: «Надо!» Берет во временные союзники душу-побирушку, которая вопит, как баба: «Ах, как чудесно!» К ненужным, но соблазнительным, харчевням привыкли, как к табаку. Можно умереть, но источник сладкого «молочка» муравьиному стаду необходимо сберечь любой ценой. Постоянное пребывание на случайных полустанках входит в привычку. Бесцельно болтаться по их каменным платформам - признак высокой духовности и ясного ума. Наркотическое опьянение. В действительности - наоборот: вернейшее средство расчеловечивания.
В. в черной курточке. Я - в зеленой. Ничтожества. Заскакиваем в десятый троллейбус. Шины шипят. Свободных мест нет. Стоим, просунув руки в петли, развешенные по поручням. В Ленинграде, в отличие от Москвы, - кондукторы. Билет 39 рублей. Проплывает кинотеатр «Художественный», Музей современной истории. В окнах - восковые портреты исторических «звезд». В северной столице популярны омерзительные музеи восковых фигур. Часто лепят голову Екатерины Великой и Григория Новых (Распутина). Кони скульптора Клодта. Аничков дворец. Солнце вваливается в квадратные окна, скрежещет магнитофонная запись: объявляются остановки. Казанский собор. Канал Грибоедова. Дом книги. Вдали - храм Спаса на крови. Над каналами протянуты тросы с белыми фанерными лебедями - якобы души солдат, погибших в Великую Отечественную. На фронтонах зданий - алые флаги Победы. Арка Генерального штаба. В. спокоен, но, по мере приближения к Зимнему дворцу, в душе нарастает чувство вожделения. Оно благородно, но, все-таки, порочно. «Высокое» вожделение - что-то новенькое. Выскакиваем из жаркого салона напротив Адмиралтейства. Голубое небо наждаком стирает северный город. Еле видимая пыль стираемого гранита превращается в ветерок, в прохладу. Это Север, и зимняя стужа так дает знать о себе. Различаю фигуру брата. Ждет у чугунной ограды, охватившей Александрийский столп. Что-то со зрением. Вдали Зимний дворец являет собой сооружение хлипкое: зелень стен в пилястрах колышется, дрожит. Белые столбы покачиваются и играют. Дворцовая площадь, словно изображена пейзажистом-импрессионистом: руанский собор днем, вечером. То фиолетовый, то голубой. Однажды М. в подобной манере изобразил Китайский дворец в Ораниенбауме - не строение, а пятно. Страшно люблю этот пейзаж. Неожиданно прекрасный ансамбль, окружающий площадь, оборачивается хлипким болотом - дрожит, вот-вот растечется. Правда красоты. Тут место дьявола - стучат молотки. Возводят подиум. Готовят площадь к прохождению военной техники.
В. в черной курточке. Я - в зеленой. Ничтожества. Заскакиваем в десятый троллейбус. Шины шипят. Свободных мест нет. Стоим, просунув руки в петли, развешенные по поручням. В Ленинграде, в отличие от Москвы, - кондукторы. Билет 39 рублей. Проплывает кинотеатр «Художественный», Музей современной истории. В окнах - восковые портреты исторических «звезд». В северной столице популярны омерзительные музеи восковых фигур. Часто лепят голову Екатерины Великой и Григория Новых (Распутина). Кони скульптора Клодта. Аничков дворец. Солнце вваливается в квадратные окна, скрежещет магнитофонная запись: объявляются остановки. Казанский собор. Канал Грибоедова. Дом книги. Вдали - храм Спаса на крови. Над каналами протянуты тросы с белыми фанерными лебедями - якобы души солдат, погибших в Великую Отечественную. На фронтонах зданий - алые флаги Победы. Арка Генерального штаба. В. спокоен, но, по мере приближения к Зимнему дворцу, в душе нарастает чувство вожделения. Оно благородно, но, все-таки, порочно. «Высокое» вожделение - что-то новенькое. Выскакиваем из жаркого салона напротив Адмиралтейства. Голубое небо наждаком стирает северный город. Еле видимая пыль стираемого гранита превращается в ветерок, в прохладу. Это Север, и зимняя стужа так дает знать о себе. Различаю фигуру брата. Ждет у чугунной ограды, охватившей Александрийский столп. Что-то со зрением. Вдали Зимний дворец являет собой сооружение хлипкое: зелень стен в пилястрах колышется, дрожит. Белые столбы покачиваются и играют. Дворцовая площадь, словно изображена пейзажистом-импрессионистом: руанский собор днем, вечером. То фиолетовый, то голубой. Однажды М. в подобной манере изобразил Китайский дворец в Ораниенбауме - не строение, а пятно. Страшно люблю этот пейзаж. Неожиданно прекрасный ансамбль, окружающий площадь, оборачивается хлипким болотом - дрожит, вот-вот растечется. Правда красоты. Тут место дьявола - стучат молотки. Возводят подиум. Готовят площадь к прохождению военной техники.