i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 416)

Глубокой осенью восьмидесятого года отправился в Новгородскую глушь. Соскучился по Ирке, мочи не было терпеть разлуку. Училище отправили в деревню со странным названием – то ли Гаджа, то ли Ганджа – убирать лен. Как добраться, неизвестно. Решил ехать через Новгород. Надел фуфайку, сапоги, взял армейскую котомку. Положил хлеба, сала и луку. Положил томик Паустовского, «Золотую розу».
С «Розой» и салом за спиной, отправился в глубинку. До Новгорода добрался на автобусе. В городе оказался во второй половине дня. В деревню автобус уже ушел, а следующий будет в пять утра.
Отправился в кремль, в Софийский собор. В пустом соборе стоял в сапогах и фуфайке. В узких окнах, под куполом, гасло осеннее небо. Было слышно, как в окно стучит, начинаясь, дождь.
Пусто было и на территории кремля. Ничто не мешало белым стенам. Я был неприметен. От меня пахло луком. Казалось, что это русский запах. Стенам Софии он не мешает. Паустовский такой же крепкий писатель, как свежая луковица.
По кремлю ходил, пока не стемнело. Зажгли фонари. Была мелкая мокрая пыль. Шары светильников были окутаны сиянием.
Ночь сидел на вокзале с дядькой и молчаливыми старухами. Читал, а под утро задремал.
Приехали в большое село, от которого до деревни, где работали студенты, нужно идти несколько километров. Стоял туман. Тонкий его слой в предрассветной мгле висел в метре от земли. Из тумана торчала голова. Видно было бесконечное белесое поле холодного пара. Из «молока» торчали деревья, кусты, верхние части домов. Дома скучные. Кое-где в окнах неяркий свет.
Мужик в такой же, как у меня, фуфайке распахнул ворота сарая. Гортанно выкрикивал –что-то из «ну» и «тпру». Из зева сарая появилась лошадь. Лошадь трясла головой, а больше дядьки ничего не было видно. Взлетали из тумана руки с упряжью. Лошадь переступала ногами, слышны были мягкие удары о землю.
Присел. Теперь виднелись ноги лошади и человека. Вдруг пелену тумана разорвала склонившаяся голова лошади. На мокрой траве лежали желтые яблоки, и лошадка яблоки подбирала.
Хозяин коняги заметил, как я то прячусь в войлоке тумана, то выскакиваю из него. Подумал недоброе. Выкрикивал в мою сторону. Стало обидно – чего орет? Ответил: «Не ори, придурок», - и пошел прочь.
С краю деревни стоял заброшенный дом, в палисаднике – завядшие астры и колченогие мальвы. Зашел в цветы сквозь гнилой штакетник. Выбрал самые свежие цветы. Ужасный, но, все же, получился букет. Тащил его до Иркиной деревни. Руки покраснели от холода.
Часам к десяти вышел к нужной деревне. Земля стала уходить вниз, а туман поднимался все выше. Открывались льняные поля. Земля была влажной и черной. На ней стерня. Она яростно впивалась в кирзу и, проиграв сражение с грубой кожей, зло свистела и щелкала. Лежал срезанный лен, молочного, почти белого цвета. Широкие полосы льна убегали вдаль.
Цепочкой, навстречу, шли маленькие люди. Наклонялись и вязали снопы. Вдруг от людей отделилась фигура и стала стремительно приближаться ко мне. Стало ясно – это девушка. Резиновые сапоги, ватные штаны, длинная красная куртка и толстый платок, замотанный вокруг головы.
Моя Ирка несется навстречу. И я несусь навстречу ей. Бегу и размахиваю, как веником, мокрым букетом.
Никогда мы не обнимались так крепко, как тогда, посреди поля. Ирка шептала, что знала и говорила все утро девчонкам, что сегодня приедет ее Игорь. Я, сквозь поцелуи, мычал про букет. Для нее нес много километров, от деревни к деревне. Чуть отдышавшись, на пределе возбуждения, стали искать укрытие.
Поле пустое. Прогибалось, как чаша, под низким слоем тумана. Ничего не было, где можно сесть. Далеко-далеко – точки убирающих лен людей. Они кричали, видимо, звали Ирину.
Обнявшись, направились туда, где поле поднималось, врезалось в туман и исчезало во влажном молоке. Ничего не видели. Звонко щелкала под ногами стерня. И, вдруг, пропало и щелканье. Обрушилась ватная тишина. Разглядели – под ногами улегшаяся в зимнюю спячку трава. Удобные для того, чтобы сесть или лечь холмики. Кусты, старые деревяшки – разбираться не было времени.
Положил раскрасневшуюся Ирину на травяной холмик. Тяжело дыша (во мне все поднялось), стал быстро развертывать Иркино тело, как конфетку. Распутал платок, расстегнул куртку. Потом кофту. Сбросили сапоги. Расстегнуты и стащены ватные штаны. Все – мгновенно, под легкий треск вырываемых с мясом пуговиц.
Послышалось грозное ржание, когда мелькнула голая Иркина кожа. Белые трусики. Лифчик с наглыми, оборонно вздернутыми чашечками – долой! Вот оно, чем так люблю владеть, что так люблю трогать, гладить, мять, целовать.
Ржал, видимо, я. Сипел, что холодно не будет. Распахнул фуфайку, шерстяной жакет, байковую рубашку (маек никогда не носил). Расстегнул штаны, освободил все. Падать на нежное тело не стал. «Застопорил» бег. Медленно, нежно «вполз» на мою девочку. Начали мы мягко, тихо. Хотелось скорее, хотелось большего, хотелось все сразу. А мы – медленно, нежно, тихо.
Потом быстрее. Еще быстрее. Задыхались, хрипели. В голове ревели реактивные двигатели. «Рев» сотрясал тело. Был пронзительный, животный крик моей девушки, моей нежной, красивой, стройной радости.
Любили мы долго. Туман приподнялся, рассеялся. Появилась тень солнца. Отдавшись весь, лежал на Ирке. Было хорошо, укрывались фуфайкой. Рев моторов стихал. Тень солнца – неземная. Показалось, что это тень иного солнца – тусклого солнца воли. Оно стояло над нами. Словно усмехаясь нам, маленьким, счастливым, усталым. Сполз туман, открылось настоящее солнце. Разлеглось, словно промытое водой, голубое небо.
Прибирая одежду, одеваясь, сели на холмик. Холмиков было много. Торчали тонкие золотые березки. Сломанные оградки. Кривые деревянные кресты. Мы любили друг друга посреди заброшенного кладбища.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments