?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В компаниях у нас бывали художники, в основном театральные. Выпив, они лезли на стремянку что-либо подрисовывать у седовских богов. Появлялись античные вазы, кубки, виноградные лозы. Будто бы боги собрались на пьянку. Их подруги выходили фривольными. Юра не одобрял подобный подход и рассуждал о чистоте женщины.
За несколько лет стена покрылась фресками. Все время что-то дорисовывалось, что-то убиралось. Юра ничего не раскрашивал, и все осталось в черно-белом варианте. Это производило впечатление. Массивное панно обрушивалось на тебя, как только ты входил в дворницкую.
Жизнь наладилась. На моем участке располагались продуктовые магазины. Болгарские консервы, венгерские и польские куры, гуси, индейки. Финские яйца и, почему-то, сахар. Мясники меня уважали. Мы питались мясом. Седов любил рис.
Ирка была занята на учебе. Успевала готовить щи с мясом, картошку со шкварками и маринованными венгерскими огурчиками. Чай с иранскими финиками.
Мясники говорили: «Подожди, Игорь. После обеда будем рубить свежее мясо. Оставим кусочек».
За годы, проведенные в работе, выучил каждую зазубринку на стене, каждую выбоинку на тротуаре. Знал, где подналечь на лопату или метлу, потому что асфальт рябоват – тяжело пойдет мокрый снег.
Перед станцией метро клубились торговцы цветами. Торговые места должны быть чистыми, площадка после торговли – убранной. Кто будет убирать? Окрестные дворники. Дополнительные деньги. Червонец ежедневно, во время праздников – большая денежка.
Начиналась пора арбузов и дынь, на моем участке вырастали палатки. Опять – ежедневная уборка. Свет тянули из школы. Сберечь – в пяти метрах прохладный подвал. А ночлег? Торговцы готовы были платить – сезон, торговлю начинаешь рано, заканчиваешь поздно, тут тебе и бомбоубежище подойдет. Отношения с комендантшей у нас были – душа в душу. Дополнительные доходы делили честно, обмана не было, а работал я аккуратно. Когда уходил, комендантша жалела. За годы сработались.
Седов же выходил только на крупные деньги. Крупные деньги шли зимой, когда с крыш нужно было сбрасывать снег и сбивать сосульки.
Крыша на нашем здании опасная – крутая. Обмундирование – монтажные пояса, страховочные тросы, канаты. Махать лопатой на краю высокого здания совсем не то, что на земле. Смотришь – нет ли кого внизу? Там всегда дежурила или Ирка, или комендант. За такие деньги можно и побояться.
Отдыхая, садились с Седулькиным возле слухового окна, укрывшись от ветра. Юра доставал губную гармошку и выдувал мелодии. Город, в морозном сиянии, лежал перед нами. Крыши, крыши и крыши. Горел бронзой купол Исаакиевского собора. Небо, бледно-голубое, предзакатное, расковыривала Адмиралтейская игла. Мы зависали между прямых дымов, шедших от труб. Гармошка играла. Дым шел вверх. Лучи солнца падали на Исаакиевский собор.
Нужно идти вниз, убирать то, что накидали с крыши. Школьный двор-колодец должен быть убран от снега. Вход - через подворотню. Снег вывозили волокушей. Перов. «Тройка».
Человек ограничивает себя привычной одеждой. Эта несвобода бывает столь же сильной, сколь и незаметной. Неволя кроется в привычных словах, чувствах и образах. Замкнутый в эти «монады» Лейбница, человек успокаивает себя фантазиями о свободе, и лишь немногие догадываются об этих препонах. Некоторые хотят вырваться туда, где нет привычных пут.
«Фанни и Александр». Об этом «Пролетая над гнездом кукушки». Уильямс на своем «трамвае» катался, накачавшись барбитуратами, амфетаминами, кокаином. Пьяный, обманывал себя – вот она, свобода. Трахал мужиков – любовь не давала выхода. Нормальная любовь к женщине казалась тюрьмой привычки.
Горечь утраты – та же тюрьма привычного. Что может быть традиционнее скорби утраты? Что может быть скучнее тоски и отчаяния? Уильямс успокоился стареньким в любимом Нью-Орлеане.
Хулио Картасар. Его саксофонист – героинщик, старый негр – не из Нового Орлеана. Полной свободы нет. Есть лишь полная несвобода. Смешно, про бога. Привычка – давать безусловному противоположные, глупые, обозначения. Бог – что может быть нелепее?
Город, крыши и серое небо со шпилем Петропавловки не несли столько обмана, сколько тащит в себе человек. Небо Ленинграда не обманывало, было честным. Это успокаивало, было хорошо. Легче дышалось. Вот то пространство, в котором живет тусклое солнце воли, то есть абсолютной несвободы, необходимости.
Рядом Седов – в шапочке, фуфайке, в оранжевом монтажном ремне, на плече металлический трос. Он курит, молчит, смотрит вдаль. Я тоже молчу, и мне не хочется смотреть с высоты в расщелину Среднего проспекта. Там люди, трамваи, автомобили. Хочется смотреть на молчаливого Седова, небо и шпиль крепости. Иллюзия воли.
Приятно по утрам, в субботу. Библиотечный день. Не надо идти на занятия. Тело слегка ломит после уборки снега. В комнате тихо, скребется будильник. Свет настольной лампы, обшарпанный стол, книга и лежащий меж страниц карандаш. Буду читать весь день – с восьми утра до шести вечера. На ногах толстые шерстяные носки, а на плечах маленькое одеяльце из верблюжей шерсти. Ногам тепло, плечам мягко, колотится мысль – голова с морозного воздуха свежая. Чтение трудно, но хочется читать.
В душе любовь к Ирке и приязнь к Седову. Их нет дома. Но вечером они придут. Тогда мы пойдем в театр или в кино. Будет падать крупный снег. Может, будет ветер. На столе, рядом с книгой, чай с лимоном. Мельхиоровый подстаканник – подарок Бесстрашникова (а верблюжье одеяльце - Петровой). Бесстрашников вообще любит делать некомплектные, но «старинные» подарки – мельхиоровые подстаканники, серебряные ложечки, молочно-белые, с золотыми ободками, чашечки для кофе. Фарфор девятнадцатого века. И все – в одном экземпляре, из неведомых, пропавших во времени наборов. Это – счастье.

Latest Month

February 2023
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Comments

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner